Из книги «От Баратынского до Бродского: сто еврейских имён в русской поэзии» icon

Из книги «От Баратынского до Бродского: сто еврейских имён в русской поэзии»



Смотрите также:
Из книги «От Баратынского до Бродского, или сто еврейских имён в русской поэзии»...
А. С. Пушкин о назначении поэта и поэзии (1826 1830) Поэма А. С...
Вещный мир в поэзии а. Кушнера...
А. А. Блок одно из ключевых имен русской литературы...
На рубеже XIX и XX веков в русской литературе возникает интереснейшее явление...
В. В. Богданов. Л. Ленинградского университета, 1977. 203 с...
Положение о конкурсе «Фотопрочтение Иосифа Бродского» Общие положения...
I. Объяснение логического ряда событий, имён, понятий...
Рассказ «Господин из Сан-Франциско»...
М. Ф. Орлов …Пушкин ― солнце нашей Поэзии...
Биобиблиографический указатель к 70-летию Иосифа Бродского...
Биобиблиографический указатель к 70-летию Иосифа Бродского...



скачать
Веру Инбер не забыть бы…

(из книги «От Баратынского до Бродского: сто еврейских имён в русской поэзии»)

Начну с байки, которая известна уже много лет. В ней написано одно, а слышится как бы совсем другое. Эту байку, якобы, приводит в своих воспоминаниях Илья Сельвинский, который в молодости был влюблён в Веру Инбер (в середине 1920-х годов Инбер вошла в литературную группу конструктивистов под руководством Ильи Сельвинского). Написала, мол, она как-то поэму на древнерусскую тему, и были там такие строчки: «Ой, ты гой еси, царь-батюшка, сруби лихую головушку!» А Маяковский спрашивает: «А ты, Верочка, стихи-то свои вслух читала?» – «А что такого? Ничего такого там нет!» Тогда Маяковский написал такие стихи: «Ах, у Веры, ах, у Инбер что за глазки, что за лоб! Всё глядел бы, всё глядел бы, любовался на (но) неё б!» Как приписывалась когда-то Пушкину фраза: «Сижу во мху я по колено!», после произнесения которой, якобы, сам великий поэт воскликнул: «Какая потрясающая игра слов!» Шутки шутками, но я хотел бы поговорить о серьёзном – и даже трагическом. Вера Инбер… Что мы знаем сегодня о ней? Знаем, что она входила в знаменитую одесскую поэтическую плеяду, которая затем, перебравшись в Москву, составила довольно быстро славу и гордость русской советской литературы. Именно в Одессе примерно в одно и то же время, растянувшемся примерно на четверть века, родились Корней Чуковский (1882), Исаак Бабель (1884), Анна Ахматова (1889), Вера Инбер (1890), Эдуард Багрицкий (1895), Лев Славин (1896), Илья Ильф (Файзильберг, 1897), Валентин Катаев (1897) Семён Гехт (1903), Евгений Петров (Катаев, 1903),), Семён Кирсанов (1906)…

Настоящая фамилия Веры Инбер была Шпенцер. Её мать, мадам Ирма Шпенцер (девичья фамилия Бронштейн), работала сначала завхозом еврейских школ для девочек. Одна из них находилась в старом здании нынешнего института связи, что на улице Попова, другая – напротив бывшего здания КГБ, третья – на Еврейской улице. Потом мама Верочки преподавала русскую словесность и даже была директором одной из таких школ. Впрочем, не это главное. Главное заключалось в том, что Ирма Шпенцер была частью тогдашней одесской еврейской жизни, настоящей хранительницей семейного очага. У мадам Шпенцер был двоюродный брат. Звали его Лёва, Лёвушка. Лёвушка родился в местечке Яновка Елизаветградского (Кировоградского) уезда Херсонской губернии 26 октября (7 ноября по новому стилю) 1879  года, ровно за 38 лет до самого известного события в российской истории ХХ века – октябрьской революции 1917-го года. Весь просвещённый мир знает его под именем Льва Дави́довича Тро́цкого (настоящее имя – Лейба Бронштейн). Языками детских лет Троцкого были украинский и русский. Идишем он так и не овладел. Учился в реальном училище в Одессе и Николаеве, где был первым учеником по всем дисциплинам. Увлекался рисованием, литературой, сочинял стихи, переводил басни Крылова с русского на украинский язык, участвовал в издании школьного рукописного журнала. Вероятно, не только мать и отец Верочки, Моисей Шпенцер, который был владельцем солидного научного издательства «Матезис», но и дядя Лёва Бронштейн оказал на Верочку серьёзное влияние в детстве. После окончания гимназии она короткое время посещала историко-филологический факультет на одесских Высших женских курсах, затем поехала лечиться в Швейцарию и Францию, где встретила своего первого мужа Натана Осиповича (Иосифовича) Инбера (литературное имя – Нат Инбер) – журналиста и публициста, сына журналиста Осипа Ильича Инбера, секретаря «Литературной газеты». Нат Инбер с начала 1910-х годов жил в Париже, где возглавлял Кружок русских журналистов. Он стал отцом их дочери, будущей писательницы Жанны Гаузнер. Первая публикация Верочки Инбер появилась в одесских газетах в 1910-м году («Севильские дамы»). Вместе с Натаном Инбером она жила в Париже и Швейцарии четыре года (1910-1914).У них была взаимная любовь. Верочка отразила эту любовь в своих стихах того времени, которые подписывает очаровательными псевдонимами: Вера Литти (Маленькая) и Vera Imbert. А Нат Инбер одну из своих статей того времени начинает таким вступлением: «Одна маленькая женщина, у которой были свежие, немного припухлые губы (от них пахло свежей малиной) и настоящий поэтический талант, очень часто и очень мило удивлялась: «Скажите, почему никогда-никогда не надоедает слышать: «Я люблю вас?» И заканчивает

эту статью воспоминаниями о «поцелуях маленькой женщины, у которой губы пахнут малиной, грехом и Парижем...»

В Париже незадолго до отъезда на родину Верочка Инбер за свой счёт издала первый сборник стихотворений «Печальное вино». В 1914-м году она переехала в Москву. Натан Инбер оставался за границей, после октябрьского переворота приехал в Россию, но весной 1919-го эмигрировал окончательно в Константинополь. Она на короткое время тоже уехала туда, потом навсегда разорвала с мужем и вернулась, а он остался в эмиграции. Следующий её стихотворный сборник – «Горькая услада» – вышел в 1917-м году в Петрограде. В ранние двадцатые годы Вера Инбер, как и многие другие поэты её поколения, принадлежала к определённой литературной группе, в данном случае, – к «Литературному центру конструктивистов». В 1922-м году вышел третий ёё сборник – «Бренные слова», затем, в 1924-м, появилась книга «Цель и путь», а в 1927-м – книга «Сыну, которого нет». После революции и гражданской войны Инбер выступала в печати с очерками, поэмами, стихами. В середине 1920-х годов работала журналистом, писала прозу и очерки, ездила по стране и за рубеж. Раннюю поэзию Инбер отличает обилие литературных реминисценций, изящество стиля, ироничность. В стихах двадцатых годов преобладает обращение к балладной форме, отказ от изысканной образной структуры, выразившийся в упрощении синтаксиса. Привожу примеры нескольких ранних стихотворных произведений Веры Инбер: «Всему под звездами готов его черёд. И время таянья снегов придёт, и туча мая на гранит прольёт печаль, и лунный луч осеребрит миндаль. И запах обретёт вода, и плеск иной. И я уеду, как всегда, весной. И мы расстанемся, мой свет, моя любовь! И встретимся с тобой иль нет вновь?» (1919) Только слепой не увидит здесь реминисценций с ветхозаветных «Экклезиаста» и «Песнь песней»! А вот ещё одно характерное стихотворение того времени: «Забыла все: глаза, походку, голос, улыбку перед сном; но всё ещё полна любовью, точно колос зерном. Но все ещё клонюсь. Идущий мимо, пройди, уйди, не возвращайся вновь: ещё сильна во мне, ещё неодолима любовь» (1920). Ещё одно стихотворение, в котором ощущается старозаветный мотив: «Тяжелознойные лучи легли на пышные фруктовые сады, преобразуя горький сок земли в сладчайшие плоды. От солнца ал, серебрян от луны, тяжёлый персик просится в уста, и груши упоительно бледны под зонтиком листа. Внимая пенью пчёл, глаза закрыв, под старым деревом лежи и жди: с порывом ветра хлынут спелых слив лиловые дожди. Чем глубже лето – тем пышнее сад; клонится до земли живой венец, и царь плодов – кудрявый виноград – явился, наконец!» (1920). Первый свой послереволюционный сборник стихов – «Цель и путь» (1923) – Вера Инбер назвала началом своей подлинной писательской биографии. А я хочу процитировать ещё одно стихотворение, давшее название следующему её сборнику: «Сыну, которого нет». Оно имеет подзаголовок «Колыбельная песня»». С того времени и до конца своих дней Вера Инбер создавала чудесные стихи для детей: «Ночь идёт на мягких лапах, дышит, как медведь. Мальчик создан, чтобы плакать, мама – чтобы петь. Отгоню я сны плохие, чтобы спать могли мальчики мои родные, пальчики мои! За окошком – ветер млечный, лунная руда, за окном пятиконечная синяя звезда. Сын окрепнет, осмелеет, скажет: «Ухожу!». Красный галстучек на шею сыну повяжу. Шибче барабанной дроби побегут года; приминая пыль дороги, лягут холода. И прилаженную долю вскинет, как мешок, сероглазый комсомолец, на губе – пушок. А пока, ещё ни разу не ступив ногой, спи, мой мальчик сероглазый, зайчик дорогой... Налепив цветные марки письмам на бока, сын мне снимки и подарки шлёт издалека. Заглянул в родную гавань и уплыл опять. Мальчик создан, чтобы плавать, мама – чтобы ждать. Вновь пройдёт годов немало... Голова в снегу; сердце скажет: «Я устало, больше не могу!». Успокоится навеки, и уже тогда весть помчится через реки, через города. И, бледнея, как бумага, смутный, как печать, мальчик будет горько плакать, мама – будет спать. А пока на самом деле всё – наоборот: мальчик спит в своей постели. Мама же – поёт. И фланелевые брючки, первые свои, держат мальчикины ручки, пальчики мои» (1927).

В 1928-м году Троцкого выслали из страны. В те годы на вопрос о том, не родная ли она ему сестра или племянница, Вера Инбер отвечала: «К сожалению, двоюродная!».

1930-е годы так же, как следующие полвека были для Веры Инбер счастливыми и…несчастными. Двоюродная племянница врага народа № 1 Льва Троцкого, она в течение многих лет ежедневно ждала ареста. В те же годы она вышла вторично замуж за профессора медицины Илью Давыдовича Страшуна и была счастлива в этом браке. В 1930-е годы она пробует свои силы в прозе, пишет рассказы, автобиографическую повесть «Место под солнцем», где описывает бурное время 1920-1921-го годов, создаёт книгу очерков «Америка в Париже». В 1938-м году Инбер заканчивает поэму о Грузии «Путевой дневник» (по признанию самой поэтессы – её любимую вещь!), а в 1939-м году – поэму «Овидий».

Потом было много горестей: блокадный Ленинград, смерть внука. Уже после войны – смерть дочери. Да, конечно, были и радости – любящий муж, книги, которые выходили, поездки за границу. Но её стихи уже не были её стихами. Она выживала – и должна была отказаться от части себя, чтобы спастись. Сталин перед войной наградил её «Знаком Почёта» – вопреки тому, о чём все знали: она был племянницей его злейшего врага. За всеми троцкистами охотились – Веру Инбер не трогали, наоборот: только награждали!

Поэт Александр Биск, знавший Веру и Натана Инбер ещё по их дореволюционной жизни, эмигрировавший в Америку, писал в конце 1940-х: «Вера Инбер стала большим человеком в советской России. Справедливость требует признать, что она сумела найти приемлемый не подхалимский тон в своих произведениях». Говорят, со стороны виднее. Но всё же женщина выжила, а поэтесса не смогла. В поздних стихах нет той капельки игры, живости, непосредственности, которые так завораживают в ранних её произведениях. Но до сих пор поют песенки о девушке из Нагасаки, о маленьком Джонни, о Вилли-груме. И никто, кроме литературоведов, не знает, что написала их маленькая женщина, у которой губы пахли малиной, грехом и Парижем: «Он капитан, и родина его – Марсель, он обожает споры, шум и драки, он курит трубку, пьёт крепчайший эль и любит девушку из Нагасаки. У ней – следы проказы на руках, у ней – татуированные знаки, и вечерами джигу в кабаках танцует девушка из Нагасаки... У ней – такая маленькая грудь и губы, губы алые, как маки... Уходит капитан в далёкий путь и любит девушку из Нагасаки. Кораллы, алые как кровь и шёлковую блузку цвета хаки и пылкую, и страстную любовь везёт он девушке из Нагасаки. Вернулся капитан издалека, и он узнал, что джентльмен во фраке однажды, накурившись гашиша зарезал девушку из Нагасаки... У ней – такая маленькая грудь, и губы, губы алые как маки, уходит капитан в далекий путь, не видев девушки из Нагасаки..

Проведя три года в блокадном Ленинграде во время войны с нацизмом, Инбер отобразила жизнь и борьбу жителей в стихах и прозе. Печатаясь в газетах, выступая по радио, в госпиталях, выезжая на линию фронта, Вера Инбер создаёт поэму «Пулковский меридиан», а также ленинградский дневник «Почти три года». Её муж, профессор Страшун, работал в 1-м Медицинском институте в осаждённом городе. В 1946-м году она получила Сталинскую премию за блокадную поэму «Пулковский меридиан». Всего была награждена тремя орденами и медалями. В послевоенные годы написала цикл стихотворений «Путь воды». Стихи Веры Инбер, как правило, сюжетны. Поэтессе свойственна доверительная интонация, нередко мягкая, усмешливая ирония («Я просто спасаюсь юмором, когда я до слёз растрогана»). Мягким изяществом, добрым юмором отмечены и многие страницы её прозы. Вот пример послевоенной лирики Веры Инбер – «Победительница»: «Снег, бездорожье, горячая пыль, суховей. Минное поле, атака, свинцовая вьюга – всё испытала, в походной шинели своей, ты, боевая подруга. Ты уезжала с заводом своим на Урал. Бросила дом свой, ни разу о нём не заплакав. Женским рукам удивлялся горячий металл, но покорялся, однако. Мы – победители. Пушечный грохот утих. Минуло время тяжёлой военной заботы. Вспомнила ты, что, помимо профессий мужских, женщина прежде всего ты. Мартовский солнечный день. Голубая капель точит под крышей себе ледяную лазейку. В комнате тихо, светло. У стены – колыбель под белоснежной кисейкой. Мягкую обнял подушечку сонный малыш. Нежное солнце сквозит в золотых волосёнках. Руку поднявши, ты шепчешь: «Пожалуйста... Т-шшш! Не разбудите ребёнка!». (1946)

Вера Инбер вошла в историю русской литературы как талантливая переводчица. Она переводила поэтические произведения Т. Шевченко и М. Рыльского с украинского языка, а также таких зарубежных поэтов, как П. Элюар (Франция), Ш. Петефи (Венгрия), Я. Райнис (Латвия) и других. Она переводила с идиш стихи Рахель Баумволь и Шифры Холоденко. До последних дней жизни (она умерла 11-го ноября 1972-го года и похоронена в Москве) Вера Михайловна Инбер продолжала трудиться. И хотя в широкой аудитории читателей Вера Инбер известна больше как автор апологических стихов о Ленине, она, в действительности, – большой поэт и прозаик. Как прозаик Инбер, прежде всего, известна автобиографической повестью «Место под солнцем» (1928) и рассказами 1920-х годов, написанными в русле так называемой юго-западной школы и насыщенными бытом, социально-психологическими конфликтами времен нэпа. Некоторые рассказы Веры Инбер посвящены еврейской жизни: «Соловей и роза», «Печень Хаима Егудовича» (оба – 1924); «Бывают исключения» (1925); «Уравнение с одним неизвестным» (1926) и другие, обличению антисемитов: «Чеснок в чемодане» (1926), воспоминаниям о погромах: «Параллельное и основное» (1929).

В произведениях для детей и о детях: ряде рассказов 1920-х годов, стихотворениях, например, «Сороконожки» (1924); «О мальчике с веснушками» (1925); «Сдаётся квартира», «Товарищ Виноград» (оба – 1940); «Домой, домой!» (1945); повести «Как я была маленькая» (1947-1956) – Инбер иногда имитирует детскость, но в них исчезают рассудочность и холодность, присущие многим её книгам. Тепло написаны ею воспоминания о Ю. Олеше (1960), Ю. Либединском («О нашем друге», 1961), Э. Багрицком («Поэзия была для него всем», 1962) и других.

Для готовившейся Антифашистским еврейским комитетом к печати в 1944-1946-м годах «Чёрной книги» (1980) Инбер написала очерк «Одесса».

А завершить рассказ об этом талантливом еврейском представителе русской литературы ХХ века мне бы хотелось её «знаковым» стихотворением, обращённым к читателю: «Читатель мой, не надобно бояться, что я твой книжный шкаф обременю посмертными томами (штук пятнадцать), одетыми в тиснёную броню. Нет! Издана не пышно, не богато, в простой обложке серо-голубой, то будет книжка малого формата, чтоб можно было брать её с собой. Чтобы она у сердца трепетала в кармане делового пиджака, чтобы её из сумки извлекала Домохозяйки теплая рука. Чтоб девочка в капроновых оборках из-за не бы не пошла на бал, чтобы студент, забывши про пятёрки,

Её во время лекции читал... «Товарищ Инбер, – скажут педагоги,– невероятно! Вас не разберешь! Вы нарушаете регламент строгий, Вы путаете нашу молодежь!». Я знаю – это не педагогично, но знаю я и то, что сила строк порою может заменить (частично) весёлый бал и вдумчивый урок. Теченье дня частенько нарушая (когда сама уйду в небытиё),– не умирай же, книжка небольшая! Живи подольше, детище мое!» (1963).

Я полностью согласен с Евгением Голубовским, написавшим недавно хорошую статью об этой поэтессе и завершившим статью пророческой фразой: «Пришло время вернуть читателю забытую и плохо прочитанную Веру Инбер!»


Чтобы сохранить здоровье, по утрам с большой любовью совершаю я пробежку и шагаю меж домами, вспоминая чьи-то судьбы, с их комизмом и трагизмом, или, как бывало чаще, чей-то злой удар судьбы... И большую поэтессу очень маленького роста я недавно тоже вспомнил меж такими именами. И уже поближе к дому вдруг поймал себя на мысли: «Веру Инбер не забыть бы после бега и ходьбы…»

Давид ХАХАМ




Скачать 105,05 Kb.
оставить комментарий
Дата24.09.2011
Размер105,05 Kb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

отлично
  2
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх