Понятие «интеллигенция» в России в конце XIX начале ХХ вв. 6 icon

Понятие «интеллигенция» в России в конце XIX начале ХХ вв. 6


Смотрите также:
История России вторая половина XIX начало XX вв. Содержание лекционного курса...
История России вторая половина XIX начало XX вв. Содержание лекционного курса...
Программа специального курса Российская монархия в конце XIX начале ХХ вв...
План работы Введение 3 1 Движение за трезвость в Российской империи в конце XIX начале XX в. 6...
Планы семинарских занятий Тема Экономическое развитие России в конце XIX начале XX в. (4 часа)...
Темы контрольных работ по истории России Социально-экономическое развитие России в конце...
Программа специального курса Консерватизм в России в конце XIX начале ХХ века...
1 Историографические вопросы проблемы становления и развития...
Контрольная работа №9 класс. Тема: Страны мира в начале XX века...
Крестьянское хозяйство Пермской губернии в конце XIX начале ХХ века...
История политических партий и движений в России в конце XIX начале XX вв тема...
Калмыцкое хозяйство и общество в условиях всероссийского рынка в конце XIX начале XX века 07. 00...



Загрузка...
страницы:   1   2   3   4
скачать


Содержание


Введение 3

Глава 1. Понятие «интеллигенция» в России в конце XIX – начале ХХ вв. 6

Глава 2. Интеллигенция в деловой жизни Петербурга накануне I Мировой войны 23

2.1. Деловые круги Петербурга конца XIX – начала ХХ вв. 23

2.2. Интеллигенция в деловой жизни Петербурга накануне I Мировой войны 53

Заключение 65

Список использованной литературы 68



Введение



В отечественной историографии проблема, которая может быть обозначена как «интеллигенция и предпринимательство», остается до настоящего времени малоизученной. В ряде современных исследований констатируется участие квалифицированных специалистов, «интеллигентных» профессионалов в предпринимательской деятельности.

Однако количественные и качественные характеристики слоя «предпринимательской» интеллигенции, принимавшей активное участие в хозяйственной и общественной жизни Петербурга, далеки до полноты. Отчасти это определяется сложностями в изучении процесса разрушения сословных перегородок и формирования переходных форм социальных объединений в структуре российского общества в рассматриваемый период, а также сохраняющимся стереотипом «антибуржуазности» русской интеллигенции, сложившимся ранее в советской историографии.

Безусловно, в изучении «феномена» интеллигенции необходимо опереться на объективные социально-экономические процессы, которые имели место в дореволюционный период. Соответственно, требуют осторожных оценок по данной проблеме эмоциональные, зачастую субъективные мнения как представителей самой интеллигенции, так и представителей власти. Иначе говоря, возникает необходимость более глубоких исследований деятельности тех или иных групп интеллигенции применительно к различным сферам общественной жизни, в том числе к сфере предпринимательства.

Данный подход открывает для историков интереснейший «пласт» исследований, связанный с формированием и эволюцией слоя «деловой» интеллигенции, определением ее места и роли в структуре российского и, в частности, петербургского предпринимательства.

Особый интерес для данной проблематики представляет рубеж XIX-XX вв. Именно в этот период происходило стремительное структурное обновление капиталистического предпринимательства России. С принятием в 1898 г. Закона о государственном промысловом налоге, открывшим возможность (вне зависимости от сословной принадлежности) заниматься торговлей и промьшленностью без обязательной записи в гильдейское купечество, а также с имевшими место в этот период изменениями в акционерном законодательстве, были созданы благоприятные условия для занятия предпринимательской деятельности в стране. В это время меняется деловой облик Петербурга — крупнейшего хозяйственного и финансового центра страны, «...в промышленное предпринимательство, владение акциями, биржевые операции втягивались представители различных слоев населения, в том числе дворянства, технической, научной и творческой интеллигенции, госслужащих, офицерства...»1.

Подобное активное вовлечение в сферу предпринимательства представителей интеллигенции было, безусловно, следствием развития самого капиталистического производства, которое усложнялось и поднималось на новый уровень в условиях технической и технологической модернизации России в 1890-е гг. При этом возникала острая нужда в квалифицированных специалистах, «интеллигентных» профессионалах, способных решать сложные хозяйственные задачи, предлагать нестандартные технические, а также творческие подходы в новых экономических условиях. «Мы не наследственные профессионалы-промышленники, а представители разных слоев русской интеллигенции, может быть одними из первых... нашли пафос в хозяйственном созидательном труде», — писал один из инженеров в начале прошлого века, расценивая это «служение» на ниве предпринимательства как новую миссию «образованного слоя» в России .

^

Глава 1. Понятие «интеллигенция» в России в конце XIX – начале ХХ вв.



Делая обзор литературы, выпущенной на рубеже XXI и ХХ вв и посвященной интеллигенции, можно составить целую библиотеку. Это пестрое собрание книг весьма разнообразно и по своему качеству, и по отношению к предмету описания. Некоторые историки считают русскую интеллигенцию жертвой большевистской революции. Другие исследователи саму эту революцию рассматривают как утопический интеллигентский эксперимент. Одни авторы рисуют идеализированный и романтический портрет «прекрасного класса» — «специфически русской, высоконравственной, бескорыстной и жертвенной интеллигенции», другие же довольствуются злой карикатурой на «класс сумасшедших полуевропейцев», повинных в многочисленных бедствиях своей страны.2 Противоположность, полярность оценок обусловлена не только пристрастиями, симпатиями и антипатиями авторов, но и различными толкованиями термина «интеллигенция».

Уже к началу XX века данное понятие широко использовалось для самоидентификации. Так, в 1900 г. в связи с 40-летием литературной деятельности Н. К. Михайловского ему было направлено до 520 приветствий, этот праздник превратился в настоящий смотр сил русской интеллигенции. Во многих поздравлениях звучал один и тот же мотив: «Ваш праздник — наш праздник, праздник русской интеллигенции»3. Авторы многих адресов с гордостью указывали на свою принадлежность к интеллигенции, а в некоторых случаях и подписывались соответствующим образом: так, Михайловскому были направлены приветствия от «Интеллигенции города Чернигова», «Группы интеллигентов-евреев», «Интеллигенции и учащейся молодежи города Харькова».4

Неудивительно, что поздравления такого рода направлялись именно Михайловскому. Писатель не без оснований считался одним из «изобретателей» интеллигентской традиции, именно он наиболее ярко сформулировал гордое кредо интеллигенции. В 1881 г. он писал: «...мы — интеллигенция, потому что мы многое знаем, обо многом размышляем, по профессии занимаемся наукой, искусством, публицистикой. Слепым историческим процессом оторваны мы от народа, мы — чужие ему, как и все так называемые цивилизованные люди, но мы не враги его, ибо сердце и разум наш с ним». Роль Михайловского и народников в распространении понятия «интеллигенция» необычайно важна. Не они придумали его, но они придали ему новые значения и новый смысл, с тех пор это слово перестало быть просто нейтральным термином. Соответственно многие противники народников скептически и критически относились к данному понятию, а сами народники его защищали. Однако сам Михайловский еще в том же 1881 г. воспринимал термин «интеллигенция» как «нескладное» и «неуклюжее» слово, неудачный термин.

В том же году В. А. Гольцев, в будущем видный член сообщества «интеллигентов», писал о «неудачном» слове.5 Герой же романа П. Д. Боборыкина «Перевал», действие которого происходит в 1880-е гг., гегельянец, «человек 40-х годов», говорит о «варварском слове». Можно с уверенностью предположить, что автор, имевший специализацию «романиста-репортера», гордившийся репутацией «фотографа» новых и важных общественных явлений, долгое время считавшийся крестным отцом термина «интеллигенция», не случайно упомянул об этом высказывании. По-видимому, оно стало «типичным»6.

Отчего же Михайловский и другие интеллектуалы той эпохи стали использовать «неуклюжий» и «неудачный» неологизм для самохарактеристики, а затем и создали вокруг него целую традицию? Очевидно, на подобный вопрос нельзя дать какой-то один ответ. Но, по-видимому, немалое значение имело и то обстоятельство, что уже в 1870-е гг. консервативная пресса использовала понятие «интеллигенция» в негативном смысле. В 1881 г. «интеллигенцию» атаковала газета «Новое время», предлагавшая русским интеллектуалам идентификацию «буржуазии». Это предложение было воспринято как вызов «обществу». В условиях наступления реакции Михайловский и некоторые другие интеллектуалы радикальных взглядов просто вынуждены были «поднять перчатку».7 По-своему создавали и распространяли идентификацию «интеллигенции» не только П. Д. Боборыкин и Н. К. Михайловский, но и М. Н. Катков и А. С. Суворин — использование понятия и в негативном значении способствовало тиражированию термина, а атаки на «интеллигенцию» провоцировали появление текстов, весьма важных для интеллигентской традиции. Кроме того, противники «интеллигенции» нередко оперировали теми же парами оппозиций, что и патриоты «интеллигентской» традиции: «власть — интеллигенция», «народ — интеллигенция»8.

Болезненность вхождения нового слова в русский язык отразилась и в мемуарах части образованных современников, явно противопоставлявших себя «интеллигенции». Многие консервативно настроенные интеллектуалы с презрением относились к термину «интеллигент» и не применяли его для самохарактеристики9. С. Е. Трубецкой вспоминал: «...быть „культурным человеком" было хорошо, но слово „интеллигент" было столь же мало похвально, как и „чиновник"... Все это вошло в подсознание еще раньше, чем в сознание». С. М. Волконский, директор Императорских театров в 1899 — 1901 гг., учившийся в университете в начале 1880-х, впоследствии вспоминал: «...образование стало понемногу получать характер чего-то сословного. Эта сторона нашла себе, наконец, выражение в ужаснейшем слове „интеллигенция". Я хорошо помню, когда оно впервые раздалось, это безобразное, выдуманное на иностранный лад, на самом деле ни в одном иностранном языке не существующее слово. Тогда оно имело определенно полемический характер и противопоставлялось „аристократии". Наш брат не признавался за интеллигенцию...» Но, похоже, определение своего отношения к «интеллигенции» было важным, хотя и представляло для интеллектуалов-аристократов немалую трудность. Трубецкой вспоминал: «Я знал многих очень симпатичных интеллигентов, но внутренне интеллигенция всегда оставалась мне... чуждой (как, очевидно, и я — ей!)»10. Показательно, что если для многих интеллигентов немалую проблему представляло отчуждение интеллигенции от народа и (или) от власти, то и отчуждение от «интеллигенции» становилось темой размышления какой-то части российских интеллектуалов-аристократов. Это само по себе свидетельствует о развитости интеллигентской традиции, о ее влиянии даже на тех современников, которые противопоставляли себя интеллигенции.

Термин «интеллигенция» не без трудностей укоренился в России. В «Объяснительном словаре иностранных слов, употребляемых в русском языке», который был выпущен в 1859 г., он еще отсутствует. Однако он использовался все чаще, появляется в печати, обозначая людей образованных. Понятие стало описываться в словарях. Если в словаре 1866 г. оно описывается как «мыслительная сила», дается перевод французского слова intelligence, то в словаре Даля отражается уже новое, «русское» значение слова. Оно приобрело социологический смысл, использовалось для обозначения части общества11.

Вскоре понятие появляется и в заголовках публикаций, интеллигенция таким образом становится основным объектом описания в соответствующих текстах. Так, уже в 1870-х гг. его весьма часто использует писатель Н. В. Шелгунов12. Однако это отличает индивидуальный стиль Шелгунова, — так, другие авторы журнала «Дело», в котором он сотрудничал, начинают подготавливать публикации, специально посвященные интеллигенции, лишь в начале 1880-х.13 Возможно, это также было связано с теми атаками на «интеллигенцию», о которых упоминалось выше. В это же время слово «интеллигенция» появляется и в заголовках отдельных изданий — книг, брошюр, журналов. Это свидетельствует о большой популярности термина.

Слово проникало в обыденную речь и рекламу. В начале XX века «объявления о знакомстве» в периодической печати упоминают об «интеллигентных дамах», девушках с «интеллигентной внешностью»: «Интеллиг. милов. веселая особа ищ. места по хозяйству к один, солидн. господ. Согл. в отъезд»; «50 руб. в месяц пред. молодой интел. особе, обязат. приел, фотогр. карт.»14 «Интеллигентность» начинает пользоваться спросом и в этой сфере жизни.

Вскоре термин пришел и в западные языки, уже в русифицированной форме, принося в иные языки те значения, которые он приобрел в России. Наряду с некоторыми другими словами, характеризующими колорит русской жизни, он не требовал, казалось бы, перевода: «Прежде англичане из русских слов знали только zakouski и pogrom, теперь знают еще intelligentsia. Все равно, как у нас все знают: если англичанин, значит контора и футбол», — говорил персонаж романа М. Алданова.15 Соответственно, и в западноевропейских странах слово «интеллиджентсиа» стало использоваться для характеристики известных слоев общества, существовавших ранее терминов «образованные классы» и «либеральные профессии» было недостаточно.16

Однако частое и вольное использование одного и того же понятия лишь создавало (и создает) иллюзию взаимного понимания. Участники многочисленных дискуссий об интеллигенции уподобляются толпе, забавляющейся некой игрой, при этом все игроки используют свои собственные правила. В такой ситуации полемизирующие стороны могут с полным основанием считать себя правыми.

Каждый участник дискуссии просто обречен в этой ситуации на успех...

Уже поэтому можно с уверенностью предположить, что спор о «русской интеллигенции» продлится еще очень долго.

Различные авторы совершенно по-разному определяли и описывали российскую интеллигенцию конца XIX—начала XX века. Словари 1880-х гг. описывали ее как «образованную, умственно развитую часть общества».17 Часто интеллигенты того времени осознавали себя прежде всего как «класс образованных людей», как «передовую по своему умственному развитию часть общества».18 Поэтому своеобразным «пропуском» в «интеллигенцию» тогда мог служить определенный образовательный ценз.

При такой постановке вопроса к «местной интеллигенции» мог быть отнесен даже земский начальник (пример подобной идентификации приводил А. С. Изгоев). В то же время бывший земский начальник А. Н. Наумов мог подразумевать под «деревенской интеллигенцией» тех сельских жителей, чей образовательный уровень возвышал их над основной массой крестьян — не только учителей, но и духовенство, хуторян, приказчиков и даже лавочников.19

Однако обычно речь шла о лицах, закончивших средние специальные или высшие учебные заведения. Соответственно, в исторической литературе, посвященной интеллигенции рубежа веков, немало внимания уделяется образованию, прежде всего российской высшей школе и ее выпускникам. В некоторых же исследованиях история интеллигенции рассматривается именно как история лиц, получивших высшее образование.20

Под «интеллигенцией» на рубеже веков понимали и «лиц интеллигентных профессий»: студентов, учителей, писателей, политических деятелей.21 В соответствующей статье современной энциклопедии отмечалось, что понятие «интеллигенция» употребляется главным образом «для обозначения категории лиц, добывающих средства существования продажей своей умственной (интеллектуальной) силы или продуктов ее». Энциклопедический словарь «Гранат» определял «интеллигентов» как людей, «профессия которых определяется их знаниями и дарованиями».22

По сути дела, именно в рамках «профессионального» подхода рассматривали интеллигенцию советские и некоторые зарубежные исследователи. Она определялась как совокупность профессиональных групп, лиц, занимающихся «высококвалифицированным умственным трудом». Показательна позиция В. Р. Лейкиной-Свирской: «Социальным критерием в изучении интеллигенции для нас служит ее профессиональная трудовая деятельность в пределах определенных функций, исторически обусловленных и расширяющихся по мере культурного развития общества. В функциях, осуществляемых интеллигенцией, а в основном они состоят в работе для народного просвещения и здравоохранения, в исследовательской деятельности в области науки и ее технической практики, в отражении жизни в литературе и искусстве и т. д. — непосредственно отражается реальный культурный уровень страны».23

Соответственно, в состав интеллигенции исследователи чаще всего включали и включают педагогов, врачей, ученых, инженеров, писателей, художников, актеров и музыкантов. В научной среде не вызывает споров и причисление к интеллигенции адвокатов, работников прессы. Однако некоторые профессии принадлежат к числу пограничных и поэтому спорных: если одни авторы относят к числу интеллигенции чиновников, офицеров, священников, студентов, то другие подвергают это сомнению. Так, в некоторых современных исторических работах «духовной интеллигенцией» (этот термин употреблялся и в начале XX века) именуются не только авторы церковных изданий и преподаватели духовных академий и семинарий, но и значительная часть священнослужителей.24 Некоторые же авторы даже считают возможным использовать это понятие применительно к духовенству XIV и XV веков!25

Немало споров возникает и относительно границ между интеллигенцией и бюрократией. Многие интеллигенты рубежа веков противопоставляли себя «бюрократии», эта позиция нашла отражение и в историографии.26 Однако на рубеже веков консервативные публицисты нередко писали о слиянии интеллигенции и бюрократии (обе эти группы рассматривались ими как оппоненты, а то и враги)27. Некоторые же интеллигенты вовсе не противопоставляли себя всей бюрократии. Так, А. С. Пругавин включал «представителей ведомств» в состав интеллигенции, которая определялась им как «образованная часть русского общества».28 Отдельные высшие бюрократы считали аристократию и бюрократию частью русской интеллигенции (запись в дневнике И. И. Толстого, бывшего министра народного просвещения, в апреле 1906 г.).29 Другой бывший царский министр в своих мемуарах включал в число интеллигенции помещиков, аристократов, предпринимателей.30

И современный историк полагает, что к началу XX века значительная часть бюрократической элиты являлась одной из групп интеллигенции, хотя и отличавшейся специфическим психологическим складом.31

Другой современный исследователь в качестве интеллигента рассматривает даже жандармского генерала. Вряд ли дореволюционные жандармы именовали себя интеллигентами, однако в некоторых своих мемуарах генералы этого ведомства использовали порой подобную идентификацию. Но и в конце XIX века некоторые авторы включали жандармов в состав «интеллигенции». Так, в книге П. К. Мартьянова «Цвет нашей интеллигенции», выдержавшей три издания, упоминаются А. X. Бенкендорф и Л. В. Дубельт.32

Несмотря на появление ряда интересных работ, посвященных различным группам интеллигенции, нельзя не признать, что дискуссия о включении тех или иных профессиональных групп в состав интеллигенции нередко заходит в тупик: авторы подчас руководствуются лишь своим собственным вкусом, четких научных критериев даже применительно к какому-то историческому периоду не выработано. А если попытаться объединить все подходы, то интеллигенция составит значительную часть населения дореволюционного города. Используя — без оговорок — определения, применяемые в рамках историко-социологического и историко-статистического подхода, исследователь рискует навлечь на себя подозрение в анахронизме, ибо он часто игнорирует самосознание людей эпохи, модернизирует его.

Как известно, в начале XX века взгляд на интеллигенцию как комплекс профессий часто категорически отрицался. Г. П. Федотов, например, писал: «Приходится исключить из интеллигенции всю огромную массу учителей, телеграфистов, ветеринаров (хотя они с гордостью притязают на это имя) и даже профессоров (которые, пожалуй, на него не притязают)».33 П. Н. Милюков, по крайней мере в некоторых своих работах, проводил различие между интеллигенцией и «образованным классом»: первую он считал творческим ядром последнего.34

Иногда и в зарубежной историографии интеллигенция рассматривается как некий социум, состоящий из определенных профессиональных страт. Так, американский историк М. Малиа в одной из своих работ включает в ее состав представителей свободных профессий, учителей, профессоров, врачей.35

Однако большинство западных исследователей используют в данном случае понятия «интеллектуалы», «профессионалы», «белые воротнички». Термин же «интеллигенция» употребляется нередко для характеристики «отчужденных» интеллектуалов, находившихся в оппозиции царскому режиму. Именно так это понятие трактуется в другой работе М. Малиа.36

Другой известный исследователь из США, Р. Пайпс, также описывает русскую интеллигенцию как оппозиционных, радикальных интеллектуалов, жаждущих политической власти. Он отмечает, что интеллигенция, действуя от имени «молчаливого большинства» — народа, представляла собой двойника патриархального истеблишмента. Характерными чертами интеллигенции он считает материализм, утилитаризм, позитивизм. «Интеллигент» по Пайпсу — это тот, кто «не поглощен целиком и полностью своим благополучием, а хотя бы в равной, но предпочтительно и в большей степени, печется о процветании всего общества и готов в меру сил потрудиться на его благо».37 Некоторые западные авторы еще более сужают понятие, под интеллигенцией они понимают лишь элиту революционного движения.38 Близок к подобному подходу и А. Безансон, противопоставляющий идеологизированную интеллигенцию гражданскому обществу.39 История русской интеллигенции, таким образом, сводится к истории общественного движения или (и) общественной мысли.40 Иногда термин «интеллигенция» в зарубежной литературе используется лишь применительно к истории революционного движения России.41

Если зарубежные историки ныне все более интересуются профессиональными группами интеллигенции рубежа веков, то многие российские исследователи с энтузиазмом обращаются к изучению «радикальной интеллигенции». Показательно утверждение современного автора: «...радикалы — наиболее последовательная группа интеллигенции, реализовавшая полностью все сущностные черты этого социального слоя. Можно сказать, что интеллигент уже по определению радикал. Без этой своей „родовой" характеристики интеллигенция теряет те специфические особенности, которые не позволяют идентифицировать ее с интеллектуалами западного общества». В другой работе этого историка интеллигент рассматривается как «интеллектуал в модернизирующемся обществе, именно поэтому выполняющий ряд несвойственных интеллектуалу функций по реорганизации общества в поисках установления собственной комплексной (интеллектуальной, социальной и политической) идентификации». В дальнейшем понятия «интеллигенция» и «радикальная интеллигенция» часто употребляются исследователем как тождественные.42 Несмотря на обилие терминов, по которым будущие историографы безошибочно угадают автора конца XX столетия, подобный подход восходит, разумеется, к известным определениям и идентификациям начала XX века.

Современные исследователи истории русской интеллигенции используют определения и подходы той или иной части российских интеллектуалов начала XX века. Так, на взгляды Р. Пайпса большое влияние оказали авторы «Вех» и, в особенности, П. Б. Струве, который противопоставлял «интеллигента» и «Kulturmensch'a». Американский исследователь часто использует идеи своего героя, смотрит на различные российские проблемы рубежа веков, в том числе и на проблему интеллигенции, его глазами.43

Впрочем, в начале XX века именно так, «идеологически» и «политически», описывали интеллигенцию и представители иного политического лагеря. Неудивительно, что, несмотря на различные антиинтеллигентские акции большевиков, их приход к власти рассматривался частью интеллигентных современников как воплощение одного из интеллигентских проектов: «Октябрьская революция является приходом к власти РКП, которая является ветвью русской интеллигенции»44.

Многие деятели «старого» режима считали «интеллигента» врагом государства. Ходили слухи, что К. П. Победоносцев призывал министерство внутренних дел не употреблять этот термин в своих официальных документах, а глава МВД В. К. Плеве якобы распорядился провести специальное исследование о происхождении этого слова.45 Утверждалось также, что сам Николай II не любил это «противное» слово и как-то даже саркастически заметил, что следовало бы приказать Академии наук вычеркнуть его из словарей.46

Многие консервативно настроенные русские интеллектуалы также воспринимали интеллигенцию как противника режима, они с презрением относились и к интеллигенции, и к понятию «интеллигент» и, как правило, не применяли его для самоидентификации. Негативные современные характеристики интеллигенции изобилуют соответствующими примерами. Так, Победоносцеву приписывают следующее высказывание: «Интеллигенция — часть русского общества, восторженно воспринимающая всякую идею, всякий факт, даже слух, направленный к дискредитации государственной власти; ко всему же остальному в жизни страны она равнодушна»47.

Но и многие люди, относившие себя к «интеллигентам», считали важнейшими «родовыми признаками» своего «сословия» противостояние самодержавию и официальной церкви. Из приведенной выше таблицы видно, что подпольные и эмигрантские издательства активно использовали термин «интеллигенция» и немало сделали для его распространения. Однако важно отметить, что в то время часто ни «интеллигенция» не отождествляла себя с революционерами, ни революционеры не использовали термин «интеллигенция» для самоидентификации. Показательна позиция журнала «Свобода», выходившего в Женеве в 1888 г., — он имел специальный подзаголовок: «Политический орган русской интеллигенции». Можно предположить, что авторы дорожили репутацией «интеллигентов». Они не отождествляли себя с «нигилистами», но утверждали, что для интеллигенции злейшим и опаснейшим врагом является царское правительство.48

И впоследствии различные политические течения отождествляли себя с русской интеллигенцией. Так, на съезде конституционно-демократической партии в 1905 г. П. Н. Милюков утверждал, что характер партии соответствовал «традиционному настроению русской интеллигенции».49 И некоторые политические оппоненты Милюкова считали партию кадетов и ее лидера выразителями позиции русской интеллигенции.50

Позднее меньшевик Ст. Иванович писал о распространенном подходе (он отрицал его с марксистских позиций): «До сих пор „идея" интеллигенции неразрывно была связана с идеей русского освобождения... Покуда жив старый режим, жива и старая интеллигенция, покуда не умрет идея освобождения, до тех пор не умрет и идея интеллигенции».51 Видные российские интеллектуалы в начале XX века именовали русскую интеллигенцию «революционным орденом», «генеральным штабом революции», «синонимом революционного самопожертвования»52.

Соответственно, слово «интеллигентство» воспринималось порой как синоним «партийности», «кружковщины», «фракционности», «направленства». Например, биограф князя Г. Е. Львова так описывал положение и состояние главы первого Временного правительства: «Он попал в водоворот политической борьбы, интеллигентского партийного доктринерства...»53.

В действительности же картина была более сложной. Некоторые представители охранительного направления также иногда использовали термин для самоидентификации. Б. В. Никольский, юрист правых воззрений, заявил императору в апреле 1905 г.: «...ведь и я имею несчастье принадлежать к этому незавидному сословию... Да, несимпатичное слово. Никогда не пишу его без кавычек. Только тем, как дворянин, и утешаюсь».54 Консервативный публицист М. О. Меньшиков постоянно критиковал «интеллигенцию», противопоставлял ее «органическому» и «религиозному» народу. Но и он подчас использовал термин как нейтральный, подразумевая людей, живущих «интеллигентно»: чиновников, офицеров. Да и К. П. Победоносцев, похоже, подчас примерял на себя идентификацию «государственная интеллигенция». Это не единственный случай, когда авторы, критиковавшие «интеллигенцию», противопоставлявшие себя ей, в некоторых ситуациях использовали подобную самоидентификацию.

Даже черносотенный Союз русских людей выдвинул в ноябре 1905 г. свой проект формирования «патриотической» интеллигенции: «В глубоком убеждении, что главная причина современной смуты коренится в полной оторванности от родной почвы наших так называемых образованных классов, СРЛ ставит своею конечною целью: образование истинно Русской интеллигенции, то есть людей просвещенных, сознательно проникнутых теми чувствами, чаяниями и стремлениями, которые свято бережет в тайниках души своей Православный Народ Русский и которые делают порою из безграмотного крестьянина-простеца богатыря-подвижника».

Указанные выше подходы не описывают все значения слова «интеллигенция».

«Интеллигентами» могли именовать себя самые различные люди. Отсутствие высшего образования не служило непреодолимым препятствием для получения статуса «интеллигента». Современники писали о «рабочей» и «крестьянской интеллигенции» — речь шла об интеллигентных рабочих и крестьянах, отождествляющих себя с субкультурой интеллигенции. Появилась и специфическая идентификация «народной интеллигенции»: некоторые учителя начальной школы и писатели из народа противопоставляли себя «обуржуазенной», «дипломированной интеллигенции». В то же время многие интеллектуалы различной политической ориентации предпочитали иные идентификации.

Существующие подходы изучения интеллигенции начала XX века сталкиваются с серьезными проблемами. Очевидно, данную тему вообще невозможно полностью исследовать в рамках какой-либо одной парадигмы.

И, наряду с прочими сюжетами, необходимо тщательно исследовать набор всевозможных идентификаций, без которых был невозможен сам феномен русской интеллигенции. Это важно и для изучения интеллигенции, это важно и для изучения других сюжетов российской истории, ибо идентификация «интеллигент» оформляла важные общественные и политические процессы и конфликты. Феномен российской интеллигенции рубежа веков можно понять лишь в том случае, если мы будем рассматривать ее как комплекс различных, подчас взаимоисключающих идентификаций. Без изучения различных типов самосознания российской интеллигенции начала XX века невозможно понять многие аспекты социальной и политической истории, истории культуры. Это важно и ввиду того, что все научные и «научные» определения, используемые ныне специалистами по истории России, восходят к важным интеллигентским текстам той эпохи.

История понятия «интеллигенция» в конце XIX — начале XX века стала уже предметом специальных исследований. Однако в них изучаются прежде всего взгляды писателей, философов и социологов начала века. Но в текстах такого рода отсутствуют некоторые важные характеристики, присущие т. н. обыденному сознанию «интеллигентов». Для реконструкции самосознания интеллигенции начала XX века необходимо привлекать самые разнообразные источники, позволяющие воссоздать различные уровни сознания людей, считавших себя «интеллигентами», воспринимавшихся таковыми. И обыденное сознание, образ жизни интеллигенции необходимо сравнить с «высокими» интеллигентскими текстами.

При подобном подходе исследователя должно интересовать не какое-то одно «правильное» определение интеллигенции, а составление возможно полной коллекции идентификаций.





оставить комментарий
страница1/4
Дата24.09.2011
Размер0.79 Mb.
ТипРеферат, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4
не очень плохо
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх