Иванова Ю. В. Игити гу–вшэ историописание риторической эпохи итальянского гуманизма icon

Иванова Ю. В. Игити гу–вшэ историописание риторической эпохи итальянского гуманизма


Смотрите также:
Иванова Ю. В. Игити гу–вшэ историописание риторической эпохи итальянского гуманизма...
Международная междисциплинарная конференция онтологии артефактов...
                             "Философии эпохи Возрождения"...
Исторической науки. Историописание москва...
Ю. Г. Волков Манифест гуманизма. Идеология и гуманистическое будущее...
Идея человека эпохи Возрождения...
Развитие гуманизма (от древности до наших дней) Горелов А. А...
I философия итальянского гуманизма данте Алигьери...
А. В. Михайлов поэтика барокко: завершение риторической эпохи...
Н. Л. Иванова, кафедра организационной и рефлексивной психологии шу-вшэ...
Программа вступительного экзамена в магистратуру факультета истории и игити ниу вшэ по...
План краткая характеристика эпохи. Дух и стиль итальянского барокко...



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4
вернуться в начало
скачать

^ Антонио Беккаделли


Антонио Беккаделли (1394–1471), прозванный Панормитой (в согласии с модой, распространившейся в гуманистической среде, имя производилось от антикизированного названия места рождения, в данном случае от греческого названия сицилианского Палермо – Панорм), происходил из состоятельной купеческой семьи. Его отец Энрико ди Ванино Беккаделли играл заметную роль в политике Сицилии; в 1393 г. он занимал пост претора в Палермо. В 1419 г. для получения образования Антонио Беккаделли отправился во Флоренцию. Он изучал юриспруденцию сначала в Сиене, потом в Болонье, где оставался до 1427 г. Здесь Беккаделли написал и опубликовал свой скандально известный сборник под названием «Гермафродит» (1425?) – две книги поэтических сочинений большей частью обсценного содержания, в духе Катулла и Марциала. Из Болоньи Беккаделли отправился во Флоренцию и затем в Рим(1428) и в Геную (1429), а оттуда в Павию, где оставался на протяжении 1430-1433 гг. и был принят при дворе Филиппо Марии Висконти. Пребывание в Павии – период окончательного складывания гуманитарно-научных интересов Беккаделли. В 1434 г. он поступил на службу к Альфонсу V Арагонскому (1396-1458), в недалеком будущем первому неаполитанскому монарху иноземной династии. Беккаделли немало послужил сюзерену своими литературными и дипломатическими талантами, а в конце жизни возглавил кружок неаполитанских гуманистов, называвшийся по его имени – Porticus Antonianus. После смерти Беккаделли в 1471 г. главой этого кружка стал его младший современник и друг Джованни Понтано; с тех пор Porticus Antonianus именовали Academia Pontaniana. В историю ренессансной литературы Porticus Antonianus вошел как одна из первых гуманистических академий – наряду с платоновской академией Марсилио Фичино во Флоренции и римской академией во главе с Помпонио Лето. Поэтическое название кружка сохраняет память об одном из трех мест постоянных встреч неаполитанских гуманистов (кроме колоннады [porticus], примыкавшей к дому Беккаделли в Неаполе, их собрания проходили также в городском жилище главы академии и на его вилле Плиниано в приморском местечке Резина).

Академии Беккаделли покровительствовал Альфонс V, а затем его сын Фердинанд, или Ферранте, I, правивший Неаполитанским королевством с 1458 по 1494 г. Второй правитель Арагонской династии, однако, проявлял к делам Академии несравненно меньший интерес, нежели его отец, чья увлеченность классическими штудиями могла соперничать лишь с любовью к ним самих гуманистов. Современники свидетельствовали, что даже на поле боя Альфонс желал слушать чтение трудов римских историков, – так, Веспасиано Бистиччи сообщает, что король «приказывал мессеру Антонио Панормите всякий день читать себе «Декады» Ливия, и на сии чтения сходились многие знатные господа… То было зрелище, достойное, чтобы его видеть».

Беккаделли увековечил образ своего сюзерена в сочинении «О словах и делах короля Альфонса» (1455 г.) – собрании анекдотических происшествий, афористических изречений, шуток, в которых протекала повседневная жизнь монарха. Альфонс вознаградил труд Беккаделли, разрешив автору украсить фамильный герб изображением арагонского оружия, а заодно подарив ему замок в Палермо. Но главным историческим сочинением Беккаделли следует признать «Книгу деяний короля Фердинанда» (1469?), посвященную событиям с момента прибытия Фердинанда в Италию из Арагона в 1438 г. до смерти Альфонса V в 1458 г. Изначально этот труд был задуман как «Воспитание (tirocinium) Фердинанда» – по образцу «Киропедии» Ксенофонта, и лишь спустя несколько лет замысел его расширился до «деяний» короля. Однако излишняя концентрация авторского внимания на фигуре молодого Ферранте и приверженность ксенофонтовой модели обусловили существенные недостатки «Деяний Фердинанда» как сочинения собственно исторического: в труде Беккаделли преобладает дидактика – в пространных речах персонажей, в построении образов при посредстве самых общих определений, почерпнутых из исторических произведений классиков, а событийная сторона полностью исчерпывается свершениями одного лишь протагониста, и даже о самых значительных событиях, происшедших в течение жизни Ферранте, но без его участия, ничего не сообщается.


^ Антонио Беккаделли

Деяния короля Фердинанда

Предисловие


Провижу я, о государь Фердинанд, что много отыщется тех, кто захочет написать о твоих, о преславный, деяниях, полагая великим благом вместе с царской преумножить и свою славу и при этом находя в тебе наищедрейшего из всех князей и государей. А я среди них поспешу сделаться первым – не оттого, чтобы я думал, будто всех превосхожу красноречием, но затем, что таковым предвосхищением и как бы призывом постараюсь угодить и тебе, и другим. К тому же и моим усилиям, и совершению труда моего будет весьма споспешествовать, если я первым, как копьеносец, выйду на это ристалище, подражая тому самому Феодору, трагическому актеру, который не позволял никому, даже самым ничтожным из лицедеев, выступать прежде него, ибо тот, кто выступает первым, обычно доставляет зрителям наибольшее удовольствие и скорее добивается их любви26.

И прежде всего тем рассуждением был я побуждаем к писанию истории, что она представляется мне – если и не упоминать о других бессмертных ее заслугах – занятием, подобающим благородному человеку [rem esse humanam], заслуживающим благодарности, расточающим миролюбие и доброту: ведь всех приходящих к ней она принимает, и никого не отвергает. Ибо если Ливия, Саллюстия или Цезаря, мужей величайших, имена в истории возвеличены и прославлены, то и Тацит, Курций и Светоний, мужи посредственные, пусть и не по заслугам требовавшие себе чести, при всей слабости и ничтожности их дарований, всё же не обойдены похвалой и признанием. И даже Орозия, Евтропия и Лампридия мы читаем и заботимся о том, чтобы книги их были в наших библиотеках.

По моему суждению, таковой своей щедростью и человеколюбием история подражает благому и бессмертному Богу: ибо Господь, как говорят богословы, равно призывает к Себе души всех добрых людей и каждому дарует Свою благодать и счастие по заслугам, и если души совершенные Он возводит к высочайшему ликованию и к сладчайшему покою, то и несовершенные (если только могут быть несовершенными те, что угождают Богу) так опьяняет, так переполняет блаженством, что они и не верят, будто возможно большее счастье, и не желают его. А станем ли мы терпеть надменность ораторов или поэтов – ведь им не прощают посредственности ни люди, ни боги27?

Себя же я почитаю способным достойно исполнить то, к чему приступаю. Ибо мне, если только упования мои неложны, по праву причитается благодарность хотя бы за то, что я оставлю мужам, превосходящим меня ученостью и дарованием, рассказ простой и безыскусный, однако же такой, чтобы сами они смогли его изобильно украсить и, по слову Цицерона, "завить щипцами"28. Ты же, о государь Фердинанд, будешь читать о своих деяниях и вспоминать в душе все опасности, и бедствия, и козни врагов, радуясь, что тебе удалось избежать их, и постигая игру Фортуны, которою сделан ты был из победителя побеждённым, а из побеждённого вновь победителем. Ведь победа переменчива – зато нечего тебе опасаться, что кто-то упрекнет тебя, будто не привелось тебе узнать враждебной фортуны (а ведь некоторые полагают, что это омрачило славу Александра): ибо, вооруженный доблестью и испытанный неотступными её спутниками – бедами и лишениями, взошел ты к вершине славы. Но чем больше трудов и тягот было в приуготовлении, тем большую приятность и сладость доставит воспоминание. К тому же пример и урок минувшего поможет и в грядущем предупредить козни врагов, возмущения граждан и недовольство приближённых, а заодно научит и тому, что владычица и госпожа во всяком деле – справедливость.


^ Бартоломео Фацио


Бартоломео Фацио (ок. 1400-1457), родившийся в Специи в семье нотариуса, получал образование в Вероне, затем во Флоренции и в Генуе. С 1445 г. он занимал пост секретаря в администрации короля Альфонса и исполнял обязанности придворного историка. Гораздо больше, нежели исторические труды его собственного сочинения, Фацио прославило участие в напряженной дискуссии с Лоренцо Валлой: оппоненты обменялись инвективами, центральное место в которых занимали проблемы историописания. В десяти книгах своих «Записок о деяниях Альфонса I, короля Неаполитанского» (год окончания – 1455), Фацио рассказывает о событиях, совершавшихся на протяжении четверти века (1420-1454 гг.); его сочинение – один из наиболее ярких образцов «парадной» историографии. История, согласно воззрениям Фацио, состоит по преимуществу из войн, поэтому в историческом повествовании не должно быть ничего от «низких» жанров (т.е. оно не должно содержать будничных сцен, анекдотов, бытовых подробностей и т.п.). Однако допустимы эпизоды, обладающие потенциями к театрализации (мы назвали бы их трагическими). Историк должен заботиться о том, чтобы из изложенных им событий легко можно было извлечь моральные уроки; мотивировать те или иные события следует представлять душевными движениями вовлеченных в них людей. Преобладающие категории, вокруг которых выстраивается все повествование, – это virtus (доблесть) и humanitas (просвещенная человечность) короля-протагониста. Кроме «Записок о деяниях Альфонса I», из сочинений Фацио заслуживает упоминания еще один исторический труд – «О венецианской войне» (De bello Veneto clodiano, изд. в Лионе в 1568 г.), а также два этико-философских трактата: «О счастии человеческой жизни» (De humanae vitae felicitate) и «О превосходстве и преимуществе человека» (De excellentia et praestantia hominis, 1443-1444). Второй из этих трактатов был написан по поручению короля Альфонса, но королю не понравился, и заказ перешел к Джаноццо Манетти, чье сочинение «О достоинстве и превосходстве человека» (De dignitate et excellentia hominis, законч. в 1452 г.) имело впоследствии значительно больший успех.

Продолжателем традиций «парадной» историографии в Неаполе был преемник Беккаделли на посту главы Неаполитанской гуманистической Академии Джовиано (Джованни) Понтано. Его труд «О неаполитанской войне» («De bello neapolitano», оконч. после 1494), повествующий о перипетиях борьбы Ферранте Ι против Иоанна Анжуйского за неаполитанский трон, охватывает период с 1458 (после смерти короля Альфонса) по 1464 год. Понтано был также автором диалога «Акций» (кон. 1490-х гг.) – первого сочинения в истории литературы гуманистического движения, содержащего детальное и всестороннее осмысление принципов историописания.


^ Бартоломео Фацио

Деяния нашего времени

Хотя нынешний век и породил иных мужей, которые, обладая превосходным дарованием и в постижении наук преуспев, могут почитаться весьма искусными во всякого рода сочинениях, а среди прочего и в описании деяний; к тому же и в наши времена, и во времена отцов наших были и народы, и славные князья, совершавшие дела великие и достохвальные, – и тем не менее к недавним событиям люди по большей части относятся с таким пренебрежением, что лишь немногие берутся составлять их историю. Ведь того, кому доводилось читать о деяниях Александра, или Цезаря, или римского народа, и вправду едва ли увлекут эти новые и недавние свершения. Так уж заведено: менее всего ценим мы то, что нам ближе и лучше известно. Конечно, я не стану отрицать, что ни в наше время, ни даже во времена наших дедов не было такого царя, вождя или города, который, в сравнении с прежними, превзошел бы их славой и доблестью деяний. И однако же найдется ли такой невежда, который не знал бы, что дела тех, о ком я только что вспоминал, в известной степени обязаны своим блеском и величием красноречию писавших о них? Но и эти недавние дела, по моему суждению, уж точно таковы, что я назвал бы неблагодарными и несправедливыми к своему времени тех, кто к событиям этого времени, как к вещам ничтожным и не заслуживающим внимания, выказывает пренебрежение, вместо того чтобы словами придать им больше достоинства и или прилежно изучать их, когда другие люди вложили свой дар в повествование о них, и питать к ним уважение, или же поощрять красноречие людей, которые дела своего века захотели бы уберечь от забвения.

Все это хотя и приходило мне на ум, однако не имело такой силы, чтобы я вовсе оставил намерение предать памяти дела наших дней, полагая, что для упражнения природного дара нет предмета более достойного и приятного. Ибо если я даже и не стану говорить о пользе, извлекаемой из истории наивернейшим образом, нет никакой другой вещи, которая с такой приятностью увлекала бы дух пишущего или читающего ее, – причиной ли тому изменчивость времен, или непостоянство фортуны, или многие другие вещи, которыми изобилует история. И вот, когда я размышляю о деяниях нашего века, подвиги короля Альфонса представляются мне наиболее достойными восхищения: устремившись в Италию от далеких испанских берегов и совершив здесь многие дела, достойные памяти, он доблестью несравненной покорил великое и могущественное Неаполитанское королевство. Потому я решил запечатлеть его деяния в книгах и, насколько это будет в моих силах, представить их во всем блеске, чтобы потомкам не пришлось довольствоваться лишь смутными сведениями о событиях такой важности. И хотя этот замысел, по причине его значительности, мне едва ли удастся исполнить; однако же небесполезно будет, я думаю, предоставить известное мне в распоряжение всем другим, кто впредь пожелает писать о тех же событиях. Итак, я начну с Неаполитанской войны и, сказав прежде несколько слов о ее причине и начале, весьма скоро расскажу обо всем в подробностях.


^ Лоренцо Валла


Лоренцо Валла (1406–1457) представляет собой такое же яркое исключение в истории неаполитанской историографии, каким был он и во всей истории гуманистической культуры. Он родился в Риме в семье адвоката и получил воспитание и образование в гуманистическом кругу, центром которого были Леонардо Бруни и Джованни Ауриспа. К изучению латинского и греческого языков Валла приступил в ранней юности, затем продолжал образование в Падуанском университете, где в 1429 г. начал преподавать риторику, однако вскоре ему было отказано о места – причиной тому стало обнародование письма, где молодой ритор подвергал осмеянию схоластические методы, царившие в юридических дисциплинах. В 1431 г. Валла принял священнический сан и стал добиваться места апостолического секретаря, но успешен в этом не был. В Риме он не прижился, ему пришлось отправиться в Пьяченцу, затем в Павию, где он наконец получил кафедру риторики. Неуживчивый характер и непомерно высокая самооценка в молодости мешали Валле обрести стабильное положение: он скитался от университета к университету, пока в 1433 г. не попал в Неаполь, где ему неожиданно быстро удалось снискать расположение короля Альфонса. Король сделал его своим секретарем и решительно отклонял наветы и нападки, так часто раздававшиеся в адрес Валлы. Альфонсу пришлось защищать фаворита не только от коллег по гуманистическому цеху, но и от Инквизиции: критико-филологические изыскания привели Валлу к мнению, что апостольский Символ веры не мог возникнуть в апостольскую эпоху, и это мнение он не побоялся высказать публично. К началу 40-х гг. Валла уже приобрел репутацию блестящего эрудита, тонкого мыслителя и не знавшего себе равных стилиста благодаря диалогу «О наслаждении» (De voluptate, 1431 г.) и лингвистическому трактату «Об изяществе латинского языка» (De elegantiis linguae latinae). Территориальный конфликт между королем Альфонсом и папой Евгением IV послужил Валле поводом к созданию «Речи о подложности Константинова дара» (De falso credita et ementita Constantini donatione declamatio, 1439), имевшей целью вскрыть подлинную природу документа, на котором папский престол традиционно основывал свои притязания на господство над Империей. В 1444 г. Валла предпринял поездку в Рим, но преследования Инквизиции заставили его спешно удалиться в Барселону и оттуда вернуться в Неаполь. Отношения Валлы со Святым престолом в корне переменились после смерти Евгения IV в 1447 г.: на папский трон под именем Николая V взошел гуманист Томмазо Парентучелли, который немедленно даровал ему место апостолического секретаря. К Валле благоволил и сменивший Николая V папа Каллист III.

К какому бы роду литературного, научного, философского творчества не обращался Лоренцо Валла, он предстает мыслителем, далеко опередившим свое время и едва ли не самым интересным за всю эпоху Возрождения, - интеллектуалом, удивительно близким нашей современности. Валла фактически создал собственный способ философствования, никогда не ограничивая себя рамками изолированных теоретических жанров и удерживаясь вне традиционных задач теоретического мышления. В историографическом жанре Валла, выполняя в основном риторические и эстетические задачи создания композиционно завершенного исторического повествования, не может обойтись без философско-теоретических нововведений: он проводит весьма изощренную критику исторической достоверности своего материала, критику наивной сакрализации героев «парадной» историографии, и внедряет в теоретический обиход «негероическую», «прозаическую» концепцию общественного и исторического человека. В жанре диалога Валла создает заведомо условную и глубоко вторичную полемическую интригу между «стоиком», «эпикурейцем» и «христианином», и на основе каждой из этих позиций разрабатывает уникальную для нее, несводимую ни к какому теоретическому инварианту и отличающуюся существенной концептуальной новизной аргументативную стратегию. И даже в жанре теоретического трактата Валла верен себе: отталкиваясь от готового контекста традиционных схоластических обсуждений, он тут же демонстрирует игровой и условный характер своего приятия схоластической проблематики и развивает совершенно чуждую схоластам, опирающуюся на совсем иную доказательную базу негативно-критическую стратегию философствования («О перекапывании всей диалектики» – Repastinatio totius dialecticae, 3-я ред. 1449–1457).

Во время своего пребывания при неаполитанском дворе Лоренцо Валла создал три книги «Деяний Фердинанда Арагонского» (кон.1445 – нач.1446 гг.). «Деяния» охватывают период с 1410 по 1416 год; есть свидетельства, что сначала Валла предполагал писать «Историю Фердинанда отца и Альфонса сына», но впоследствии отказался от своего замысла продолжить историческое повествование настоящим временем и заодно сделаться придворным историком – принципы историографии, которые он фактически создал и которым не мог не следовать, слишком явным образом не соответствовали этому амплуа. Тем более, что проба пера в историческом жанре, как и в других областях литературы, для Валлы не обошлась без скандала: его представления о том, как следует писать историю, находились в разительном противоречии с принципами историографии, которыми руководствовались его неаполитанские коллеги. За «Деяниями Фердинанда» сразу же вскоре после их появления (в 1446 г.) последовала инвектива в адрес их автора, написанная Бартоломео Фацио. Валла ответил на нее «Противоядием против Фацио» (Antidotum in Facium, кон.1446 - нач. 1447). Авторский пролог к «Деяниям Фердинанда» и это небольшое сочинение заключают в себе, безусловно, одну из интереснейших историографических концепций ренессансной эпохи.

Основными категориями мышления адептов «парадной» историографии были «стиль» (genus dicendi), «величие» (maiestas) и «достоинство» (dignitas) изображаемого предмета, «украшенность» (decorum – имеется в виду речь, украшенная подобающим достоинству предмета образом) и «краткость» (brevitas – требование к отбору материала, согласно которому «низменные» предметы и «незначительные» события вводить в историю не следует, равно как и низких по происхождению и общественному положению персонажей). Селекция событий и действующих лиц, на которой настаивают историографы арагонской династии, и в первую очередь Фацио, представлялась Лоренцо Валле бессмысленным выхолащиванием действительности. Валла говорит, что всякий пишущий историю, состоящую не из живых фактов, а из окаменевших смыслов, к тому же еще и деформированных диктатом стиля, «взял за правило подражать вольности вымысла, свойственной поэзии, а не честности, присущей истории» («poeticam fingendi licentiam, non historicam sinceritatem solet imitari»). Фацио, напротив, считает Валлу недостойным звания историка и называет его сатириком. В ответ на замечание, что в истории королевских деяний не может быть места лицам низкого звания и деяниям презренным, Валла отвечает: если при жизни монархи не только содержат в своих домах поваров, конюхов и шутов, но и вовсе не могут обойтись без них, то как без них возможна монаршая история? Brevitas Фацио требует в изображении царственных особ и их деяний избегать упоминаний каких бы то ни было свойств или обстоятельств, которые не отвечают представлениям о dignitas personae. Валла не боится застигнуть королей в положениях, по мнению адептов «парадной истории», не подобающих их званию. «Мои низменные речения ты исправляешь речениями краткими, будто бы то, о чем говорить гадко и отвратительно, будучи сказано кратко, перестанет быть таковым». Тем более, что законы истории отнюдь не тождественны законам стиля: событие, по причине своей незначительности или даже непристойности – иными словами, в силу несоответствия lex maiestatis – кажущееся недостойным упоминания в историческом труде, может иметь весьма значительные следствия, без которых история как она есть будет уже невозможна.


^ Лоренцо Валла

О деяниях Фердинанда, короля Арагонского

Предисловие

В роде сочинений пространных и требующих учености и прилежания сколь великую трудность представляет история деяний для писателя и сколь великую пользу для читателя – о том свидетельствуют и основоположники ораторского искусства, из которого родилась история, и сами историки в зачинах своих книг. Однако же не признают наших заслуг философы, и те из них, кто всех превосходит величием и древностью, в первой части своего труда предостаточно, а еще более в следующей за нею, предпочитая историку поэта, говорят, что последний ближе стоит к философии – потому, что он ведет речь об общем и, обращаясь к частным примерам, наставляет в том, что значимо всегда и для всех, – как, скажем, Гомер, который не столько рассказывает о деяниях прежде бывших мужей, сколько учит, каким именно образом в грядущем люди могут стать справедливыми и мудрыми. В то время как задача истории – рассказывать, каков был тот или иной человек, – как делал, например, Фукидид, который написал о деяниях Перикла, Лисандра и некоторых других мужей своего времени. И вот так первыми поставлены философы, вторыми поэты и лишь третьими и последними – историки. А я никоим образом не могу согласиться с этим мнением: я оценю поэтов гораздо выше – настолько, что дерзну или сравнить их с философами, или даже предпочесть им. Но это вовсе не означает, что я предпочту их историкам или хотя бы поставлю в один с ними ряд.

Труд, за который берешься, следует защищать, пользуясь при этом полной свободой. А потому я сначала сравню поэтов с философами, после – с историками, а затем и самих историков – с философами. В глубокой древности, как доподлинно известно, сначала появились поэты, а не философы, ибо они были древнее и самих «sophi» – мудрецов. Ведь Гомер и Гесиод жили не только раньше Пифагора, который был первым философом, но и прежде тех семерых, которые назывались «sophi», то есть мудрецы29. А потому ясно, что если и те, и другие говорят об одних и тех же вещах, то авторитетом, славой и достоинством первые выше последних. Или и те, и другие ведут речь не об одном и том же? А те, что называют себя возлюбившими мудрость, – рассуждают ли они о чем-нибудь таком, о чем не говорил бы поэт? Или Эмпедокл, Арат, Лукреций и Варрон не исследовали природы земли и неба? Или Вергилий не пел о пашнях, виноградниках, рощах, о живых созданиях и даже о душах усопших, не пренебрегая и рассуждениями в духе физиков? И разве многие не излагали стихами вопросов врачебной науки? А что касается этики, то неужели рассуждения и предписания, которые мы находим в сатирах, не воспитывают нравов? И к той же самой цели, пусть и словно скрываясь под некой личиной, стремятся трагики, комики и другие поэты. Вот, к примеру, о диалектике вроде бы и не подобает писать стихами, потому что наука это суровая и далекая от изящества, – а однако же находились и те, кто сочинял поэмы и о ней, и о других свободных искусствах. И посему, кто бы ни был тот клеветник поэтов, я спрошу его не о том, почему он не числит их среди философов, но о том, отчего же в меньшей степени, нежели тех, которые сами присвоили себе имя философов, почитает он их достойными этого имени? Ведь это они первыми начали философствовать, и там, где видно их отличие от философов, они лишь вернее преуспевают в занятиях философией. Ибо обычай сокрытия мудрости под иной личиной обладает поистине удивительным авторитетом и даже какой-то властью, которые соединяются в нем с редкой и заслуживающей всяческой похвалы умеренностью: так, читая у Гомера о том, что делали и о чем вели речи Нестор, Агамемнон, Приам, Гектор и Антенор, мы гораздо скорее загораемся стремлением к добродетели, чем от каких-то там предписаний философов, – до того сильна бывает любовь, втайне питаемая нами к автору прочитанного. Ведь желание поучать других само по себе едва ли может не вызвать неприязни, потому что обнаруживает самомнение и надменность духа. Ибо ум наш горд и высокомерен, и как наставления мудрейшего, высказанные прямо и без прикрас, рождают в нем отвращение, так, изложенные речью приветливой и преподанные посредством примеров, они легко сделаются для него привлекательными. К тому же изображение событий в лицах и надежду посеет в душе читателя, и стремление к состязанию в ней возбудит. Потому и Гораций, не столько говоря за себя, сколько рассуждая о Гомере, в одном и том же месте не единственно лишь сравнивает поэтов с философами (в словах «Силой, однако, какой обладают и доблесть, и мудрость, // Учит нас тот же поэт на примере по полезном примере Улисса» 30), но и ставит их выше, когда говорит:


Чту добродетель, порок, чту полезно для нас или вредно,

Лучше об этом, ясней, чем Хризипп или Крантор, он учит.31


Итак, поэтов следует почитать или наравне с философами, или, скорее, лучшими, чем они. Теперь мне остается сказать, почему они не выше историков и даже не равны им. Ради нашего благорасположения к поэтам мы сделали то допущение, что история будто бы не древнее поэзии – в то время как на самом деле она ее древнее. Ибо у латинян летописи возникли прежде стихов; так и у греков – и Дарет Фригиец, и Диктей Критянин, если они действительно когда-то были, то жили раньше Гомера32. Да и быть того не может, чтобы поэты брали за основу своих вымыслов не истину на самом деле совершавшихся событий. Не стану и говорить об историках древности, среди коих Трисмегист – его принимают за Меркурия, а также несомненно Юпитер, который в память потомкам начертал на золотом столпе свои деяния33. А что касается нашего допущения, о котором я говорил прежде, то мы располагаем достаточными средствами, чтобы показать, что если историку и служит, и даже доставляет приятность тот же самый предмет, что и поэту, то история, без всякого сомнения, настолько же сильнее поэзии, насколько правдивей ее.

Говорят, что она будто бы не рассуждает об общих понятиях. На самом же деле она о них рассуждает. Ведь у этого рода занятий нет никакой другой цели, кроме как наставлять нас посредством примеров. Потому Цицерон и восхвалял ее такими вот словами: «История – свидетельница времен, свет истины, жизнь памяти, наставница жизни, вестница старины»34. И найдется ли хоть кто-нибудь, кто поверит, что все эти восхитительные речи в исторических сочинениях – те самые, что учат нас красноречию и мудрости, – непременно были произнесены взаправду, а не созданы искусством красноречивого и мудрого писателя сообразно достоинству действующих лиц, временам и событиям? И для чего в них наивернейшие свидетельства свойств человеческой природы, для чего похвалы, для чего порицания, для чего многие другие вещи, исполненные мудрости и учености? Или все это не служит наставлением в том, что значимо для всех и во все времена?

И если только мы не откажемся принимать во внимание одну, так сказать, внешнюю сторону дела, у нас по-прежнему выйдет, будто поэзия стремится к общезначимому. Ведь Пиндар, Симонид, Алкей и прочие лирики пели хвалы частным людям, да к тому же из числа живущих, – не говоря уже о том, что за деньги. А элегиков и им подобных – тех, что по большей части рассказывали о своих любовных приключениях, – я не стану и касаться35. И, напротив, Ксенофонт больше примыслил о том, каков должен быть наилучший из царей, нежели изобразил подлинную жизнь Кира36. Умолчу и об Эзопе, слагавшем прозаической речью басни. От того, чтобы сказать обо всем этом больше, удерживают меня стыд и уважение к Гомеру и Вергилию. А теперь я сравню историю с философией тех, которые взялись с нами тягаться и из которых ни один, будь он даже самый настоящий и общепризнанный философ, не может сравниться не только с Гомером, если он грек, или с Вергилием, если он латинянин, но равно и ни с Саллюстием, ни с Ливием и ни с какими другими историками. И насколько я могу судить, больше основательности, больше рассудительности, больше гражданской мудрости в речах являют историки, чем иные философы в своих наставлениях. И, как не досадно это признать, но именно из истории по большей части и произошло то знание о природе вещей, которое спустя время иные ученые использовали в своих наставлениях, а равно и большая часть учения о нравах, и большая часть всей вообще философии. Итак, мы показали, что историки возникли раньше философов. А если нам будет угодно привести пример из божественных писаний, то и Моисей историк, которого никто из писателей не превзошел ни древностью происхождения, ни знаниями, и Евангелисты, которых никого нет мудрее, – все они не иначе как историками должны быть названы. И против язычников приведем свидетельства самих же язычников, как делали мы и прежде, и, подходя к заключительному разделу нашего исследования, заручимся свидетельством Квинтилиана, который говорит: «И не только лишь то, что заключают в себе эти учения, но и – едва ли не в большей мере – предания древности, наиславнейшие речения и деяния и знать подобает, и размышлять о них в душе надлежит непрестанно. А таковых нигде не найдем мы больше числом и славой, чем в событиях минувшего, сохраняемых в памяти нашего города. Или крепости духа, вере, справедливости, владению собой, умеренности, презрению к страданиям и смерти кто другой учит лучше, чем Фабриции, Курии, Регулы, Деции, Муции и прочие, которым нет числа? Как сильны греки в наставлениях, так римляне – что лучше того – сильны примерами»37. Где же те, кто невысоко ценит пользу от истории? Что ее здесь больше, чем в философии, – в том убеждает нас и разум, и авторитет.

А теперь, когда довольно уже мы сказали о пользе, остается сказать о том, на что мы в первую очередь указали в начале нашего рассуждения, – о трудности. В историке должно быть, кроме дивного и разными дарами ущедренного писательского мастерства, и многое другое, без чего он не сможет совершить свой труд: во-первых, в исследовании предмета – изобретательность ума, тонкость суждений и проницательность.

Ведь много ли найдется писателей, которые собственнолично присутствовали бы при событиях, о которых пишут? Да и те, которые в самом деле были очевидцами этих событий, имеют обыкновение противоречить друг другу, и не только если они оказываются сторонниками разных партий, но даже и когда принадлежат к одной. Ибо очень редко об одном и том же многие люди рассказывают одинаково – частью из пристрастности или гнева, частью из тщеславия (ведь случается, что, если кто-то смог так или иначе о чем-то разузнать, то, ничего толком не ведая, хочет казаться знающим – или же незнающим казаться не хочет), а частью из легковерия – когда кто-то принимает на веру все без разбору свидетельства других людей. Ведь едва ли может быть так, чтобы все то, что связано с происходящим событием, кто-то один смог бы вобрать в себя при помощи своих собственных чувств. И, следовательно, разве не того же рода истину стремится извлечь на свет историк и разве не с тем же старанием и проницательностью он действует, что и судья, чутко прозревающий истинное и справедливое, или медик, который, распознав болезнь, выбирает способ исцеления? И потом, когда ты желаешь отличиться не чужой, а твоей собственной осведомленностью и следуешь лишь тому, чему сам был очевидцем, – какие труды и старания тогда понадобится употребить тебе для того, чтобы всем не сделалось ясно, что ты действуешь на благо той партии, к которой принадлежишь, – как Тимаген и Дикеарх в истории Александра, или как Ксенофонт в истории Кира Младшего, или Оппий38 в истории Цезаря? Ибо о тех, кто писал о своих собственных деяниях, нам не время теперь говорить, как и о тех, кто был занят только переложением и обработкой исторических трудов, некогда написанных другими: ведь эти последние, как представляется, и не могут назваться в подлинном смысле историками. Да и какая нужна здесь правдивость, какая твердость духа – и вместе с тем никакого недоброжелательства, или зависти, или страха, а с другой стороны, никакого угодничества, или расчетливости, или низкопоклонства, или ласкательства, или властолюбия, – возможно ли это, когда писать тебе приходится о том, что на памяти у тебя или у немногим тебя старших, у тех, с кем ты живешь, или же у их сродников и близких?

А потому не остается никаких сомнений, что и поэтам, и философам следует предпочесть историков. Теперь в пользу истории и историков мы высказались достаточно; однако же что ни о предмете нашего сочинения, ни обо мне самом не сказано вовсе – это, конечно, очевидно. Но так как я намереваюсь говорить об испанском короле Фердинанде39, который первым явился из Арагонского королевства Кастилии, то прежде я приведу некоторые сведения о самой Испании.


^ СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ






оставить комментарий
страница3/4
Дата24.09.2011
Размер0,59 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх