Иванова Ю. В. Игити гу–вшэ историописание риторической эпохи итальянского гуманизма icon

Иванова Ю. В. Игити гу–вшэ историописание риторической эпохи итальянского гуманизма


Смотрите также:
Иванова Ю. В. Игити гу–вшэ историописание риторической эпохи итальянского гуманизма...
Международная междисциплинарная конференция онтологии артефактов...
                             "Философии эпохи Возрождения"...
Исторической науки. Историописание москва...
Ю. Г. Волков Манифест гуманизма. Идеология и гуманистическое будущее...
Идея человека эпохи Возрождения...
Развитие гуманизма (от древности до наших дней) Горелов А. А...
I философия итальянского гуманизма данте Алигьери...
А. В. Михайлов поэтика барокко: завершение риторической эпохи...
Н. Л. Иванова, кафедра организационной и рефлексивной психологии шу-вшэ...
Программа вступительного экзамена в магистратуру факультета истории и игити ниу вшэ по...
План краткая характеристика эпохи. Дух и стиль итальянского барокко...



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4
вернуться в начало
скачать

^ Бартоломео Скала


Бартоломео Скала (17 мая 1430–1497), подобно Леонардо Бруни и Франческо ди Поджо Браччолини, совмещал пост канцлера Флоренции с обязанностями ее историографа. Происхождения он был весьма низкого – сын мельника из Колле Валь д`Эльса близ Флоренции, однако незаурядные природные способности и интерес к учению позволили ему вскоре по приезде во Флоренцию (в 1440-х гг.) обратить на себя внимание таких видных ученых, как Карло Марсуппини и Якопо Амманати. Бартоломео Скала получил хорошее юридическое образование. В 1454 г. он отправился в Милан, где познакомился с Франческо Филельфо – одной из самых ярких фигур в истории гуманистического движения Кватроченто. По возвращении во Флоренцию Скала стал секретарем Пьерфранческо деи Медичи. Близостью к семье Медичи, стоявшей в центре политической и финансовой жизни Флорентийской республики, объясняется стремительная политическая карьера Бартоломео Скалы: в 1459 г. партия гвельфов впервые выдвинула его на пост канцлера Флоренции, а в 1465 г. он занял этот пост. Историографический проект, вызревший в уме Бартоломео Скалы, далеко превосходил замыслы его старших коллег: он поставил себе целью рассказать «Историю флорентийцев» от основания города до своего времени и запечатлеть в своем труде все, что только могло быть ему известно о делах минувшего и современности, приводя при этом события прошлого не в одной, а, где это позволяют источники, в нескольких версиях. Однако осуществить этот проект Скале не удалось: из двадцати задуманных книг он успел написать только пять.

^ Бартоломео Скала

История флорентийцев

Предисловие


Делом многотрудным и при этом бесславным представляется мне писание истории. Ибо если там, где, кроме простого изложения событий, нет ничего твоего, вдруг обнаружится какая ошибка, читатели легко обвинят в ней тебя, в то время как заслуги, принадлежащие авторам, не задумываясь отнесут они на счет самих описанных тобою событий. В других искусствах ты свободен настолько, насколько сам того пожелаешь, и позволены любые ухищрения, какие только сможешь изобрести; а когда ты привнесешь в свое дело нечто новое, все восхитятся, даже если придумали это другие. Стоит тебе в твоих писаниях лишь немного украсить или передать чуть изящней то, о чем ты ведешь речь, как сразу же ты добьешься прочной славы. Тогда как историки и все писатели, которые в своих сочинениях пересказывают чужие, излагая не собственные вымыслы, а только то, что совершено другими, – пока они придерживаются низкого стиля (нет ведь никого, кто не считал бы, что прежде следует позаботиться о содержании, а уж затем – о словах), бывают лишены тех достоинств, что заключены в красоте тщательно отделанной речи и в притягательности содержания. И если нелегко писать и о вещах известных, то сколь бóльшие трудности ждут тебя здесь, – ибо откуда узнаешь ты о тех событиях, известия о которых или не дошли до нас, или сделались недоступны нашей памяти и нашему знанию; а в тех сведениях, которые сможешь ты раздобыть, не найдешь никакого порядка: ведь во времени, в расположении мест, в самих событиях и в их участниках или совсем не будет никакой связности, или уж наверняка обнаружится такая путаница, что писать о них едва ли представится возможным, – и что же после этого может почитаться делом труднейшим, нежели писание истории? И на что ты можешь посягнуть с большей опасностью для доброй славы твоего имени? Возьми Леонардо Аретино, который впервые, насколько достало его сил, позволил людям ученейшим узнать флорентийскую историю, пребывавшую едва ли не в полном забвении; возьми Поджо, который, как только мог, трудился ради общественного блага; возьми того же Антиата7, или Пиктора8, или несметное число других славных авторов, которые были после них; ты едва ли сочтешь, поверь мне, их красноречие и усердие меньшими, нежели у Ливия. События, происходившие у нас, как я полагаю, были велики и достойны памяти, но то ли по несправедливости времен, то ли по небрежности, свойственной людям нашей эпохи, не говоря уже о живших прежде них, большей частью канули в небытие. И потому я не сочту, будто совершаю нечто чуждое своему долгу, если возьмусь, в меру сил моих, удостоверить и дополнить то, что было сделано стараниями писавших прежде меня. Надеюсь, что своими трудами – а ведь я, будучи чужд какой бы то ни было зависти, не сплю ночей над этими строками – мне удастся сделать то, что мои сограждане прочтут о своих деяниях, не столь тёмным и невразумительным; во всяком случае, в усердии и основательности они не испытают недостатка, даже если не найдут в моем труде никаких других достоинств.

Природа человеческая такова, что каждый человек любит созданное им больше, чем созданное другими, хотя и это он читает с большим вниманием, особенно если написано складно. Ведь род человеческий от природы наделен стремлением к познаниям, а уж тем более жаден до них бывает тогда, когда – что мы любим больше всего – речь идёт или о добродетели, или о пороках. И вот что в истории стоит на первом месте: о чём ты ни вел речь, будь то вопросы общественной или частной жизни, всюду надлежит помещать примеры. И это тем лучше, что даже самые трудные для понимания вещи, которые происходят с людьми, примеры позволяют прояснить наиболее понятным образом.

Так, нам приходят на ум три промежутка времени, событиям которых нельзя было бы привести никакого другого объяснения, кроме предшествующих событий, и все это объяснение сводится к примерам былых деяний: ты словно бросаешь кости наудачу, ожидая, выпадет ли что-нибудь годное. А мне, бредущему неезженой дорогой, на ходу прощупывая почву, остается лишь молить божество о том, чтобы путь, проторенный мною, в меру сил моих мог я сделать полезным человеческому роду.

Правда, многие из всевозможных дошедших до нас известий о возникновении нашего города и о первых его наименованиях более походят на пустые вымыслы, чем на историю. И посему, при такой-то нехватке сведений, мы решили помещать в книге всё, что было нам доступно. И от себя мы все же добавили немного – чтобы всякий, кто возьмется читать нашу книгу наедине с собой, меньше страдал от путаницы в событиях: ведь порой источники, из которых нам приходилось черпать сведения, повергали нас в недоумение – пока мы не достигли тех времен, когда и авторы сделались более надежными, и ход событий возбуждал все меньше сомнений.


^ Флавио Бьондо


Флавио Бьондо (1392–4 июня 1463) родился и получил образование в Форли. На его счету одна из весьма важных книжных находок ренессансной эпохи – диалог Цицерона «Брут», который ему удалось разыскать во время пребывания в Милане. В 1433 г. Бьондо отправился в Рим, где впоследствии служил апостолическим секретарем – сначала при Евгении IV, затем при Николае V, Каллисте III и Пие II. Первое историческое сочинение Бьондо – «Рим восстановленный» (Roma instaurata, 1444-1446 г.). Оно посвящено топографии античного Рима представляет собой собрание сведений археологического характера, подтверждаемых свидетельствами античных авторов. «Рим восстановленный» сразу после выхода в свет снискал большой успех у современников Бьондо, что подвигло автора к расширению первоначального замысла до пределов Италии. Составленный им труд «Описание Италии» (Italia illustrata, 1448-1453) – повествование о восемнадцати италийских провинциях, включающее самые широкие сведения по истории больших и малых городов, селений, замков, расположенных на территории этих провинций, а также биографии известных людей, в них проживавших, и другую информацию этнографического характера. Завершив описание Италии, Бьондо снова вернулся к римской теме и создал сочинение «Рим торжествующий» (Roma triumphans, 1459 г.), где изложил все, что в его время было известно о религии древних римлян, об их празднествах, триумфах и театральных представлениях, о политическом устройстве, о законодательстве и судопроизводстве, о финансовой системе, о налогообложении, об устройстве войска, о быте, о частной жизни и даже об истории костюма. Этот труд пользовался такой популярностью, что знатнейшие люди Италии, желавшие приобрести для себя его копии, были вынуждены ждать очереди. На протяжении пятнадцати лет Бьондо работал над «Декадами истории от упадка Римской империи» (фрагменты этого труда публиковались с 1439 по 1453 г., вышла всего 31 книга). Это сочинение значительно превосходит другие труды Бьондо объемом и, в отличие от них, представляет собой уже не собрание археологических или этнографических сведений, а собственно историческое исследование. Свой труд Бьондо начинает определением современного статуса Рима (утверждая, что ныне Рим «почти дошел до такого порядка вещей, при котором был основан в ничтожном виде пастухами»), а затем делает шаг в направлении, обратном ходу истории, – к началу V в. н.э., когда Рим был захвачен готами под предводительством Алариха (Бьондо ошибочно датировал это событие 412 годом). Таким образом, в центре внимания Бьондо оказалась эпоха, образ которой в идеологии гуманистического движения, начиная Петраркой, был целиком негативным. Очевидно, этим обстоятельством, а также трудностями, связанными с бедностью источников, недостоверностью и неточностью содержащихся в них сведений, объясняется факт непопулярности «Декад».

^ Флавио Бьондо

Декады истории от падения Римской Империи


О начале и росте Империи римлян позволяют нам с лёгкостью узнать множество писателей, большей частью живших во времена её расцвета. Ибо мы видим, что когда град Римский был на вершине счастия, тогда — если говорить о тех, кто возрастал с ним вместе, — процветали поэты, историки, ораторы и прочие писатели. И как только Империя впервые пошатнулась, мощь её ослабла, а дела в ней постепенно приходили в расстройство и клонились к худшему исходу, — таковые мужи стали исчезать. Отчего и сделалось так, что величие их и славу, которым не сыскать равных в земном мире, сохраняли запечатлённые в письменах свидетельства премногих отмеченных наиславнейшими дарованиями мужей. Тогда как закат и крушение великой славы Империи полнейшая окутывает и скрывает тьма. Откуда и видно, какова цена труда, который мною совершится, если тысяча и тридцать лет уже минуло до сего дня с тех пор, как град Рим взят был готами, а я явлю свету те сокрытые и для всех потомков восхитительнейшие деяния.

И однако же прежде порядок и времена возрастания Рима вкратце почитаем мы должным напомнить, чтобы всякий ступени, которыми восходил град сей к самой своей вершине, в кратком своде с удобством мог обозреть и в другой части труда моего вернее понял бы путь, приведший к убогому положению дел, наступившему нынче.

Наилучшим же состоянием и как бы вершиной мы назовём срок правления Феодосия Великого, длиною в сорок три года, и десять лет после того — времена сыновей его Аркадия и Гонория9. Ибо государство римлян, хотя и довелось ему перед тем пережить многие несчастья и многие нестроения, вскоре всё же было восстановлено и достигло прежней власти и величия. Спустя десять лет после поражения Аркадия и Гонория при Фезулах от войска Радагаза10 достоинство Империи, уже тогда повергнутое во прах, по причине великого ущерба, причинённого Аларихом, а затем во множестве и другими варварскими вторжениями, стремительно стало убывать. И вот, — что мы и намереваемся показать, — после того, как тогда началось это крушение, Рим доведён был почти до такого состояния дел, в каковом, как о том написано, был он при своём рождении, когда его, малый и ничтожный, основали пастухи. Но мы, не упоминая о событиях глубокой древности Рима, предпошлём нашему труду краткий перечень свершений времён его роста и возмужания, дабы лучше стало понятно, до какого упадка дошёл он в последующие времена. При семи царях: Ромуле, Нуме Помпилии, Туллии Гостилии, Анее Марции, древнем Тарквинии, Сервии Туллии, Луции Тарквинии, в продолжение двухсот сорока трёх лет11, Империя Римлян распространилась не далее Порта и Остии, на расстояние восемнадцати миль. В то время как при консулах, между которыми были и диктаторы, и децемвиры, и военные трибуны, за четыреста сорок семь лет Риму покорилась вся Италия до транспаданских земель12, Африка и обе Испании, Галлия же и Британния обязались выплачивать подать, а иллирийцы, истры, либурны, далматы были усмирены13. Римляне вошли в Ахею14 и подчинили македонцев, воевали с дарданами, мезийцами и фракийцами. Дошли они до самого Данувия15, и в Азию ступили впервые после изгнания Антиоха. Победив Митридата, они взяли Понтийское царство, и малая Армения, к тому времени уже истощённая, покорилась их оружию. Римское войско достигло Месопотамии, был заключён мирный договор с парфянами, а с кардуенами16, сарацинами и арабами началась война. Иудея была полностью побеждена, Киликия и Сирия перешли под власть римского народа, цари Египта вошли в союз с римлянами. При императорах, начиная с правления божественного Августа и кончая временами Феодосия Старшего, Аркадия и Гонория, на протяжении четырёхсот сорока лет, многие вожди правили римским народом с переменным успехом. Сам Цезарь Октавий покорил кантабров, астуров и испанцев17. Римскому народу достались приморские Альпы, Кокция18, Ретия, Норик, Паннония и Мезия19. Всё побережье Данувия было обращено в римские провинции. Весь Понт и великая Армения, Месопотамия, Ассирия, Аравия и Египет перешли в подчинение Римской Империи. Как именно происходили все вышеупомянутые события и многие подобные им, легко узнать из писаний наших предков, а писаний этих, как мы уже сказали, до нас дошло великое множество. В то время как события наших лет, которые мы взялись явить свету, и вовсе не удостоились хороших писателей; к тому же нет ни одной летописи, которая велась бы издревле и из которой можно было бы почерпнуть нужные нам сведения. И с гибелью изящных искусств свидетельства о событиях, совершившихся после крушения славы могущественнейшего народа, неизбежно должны были содержать в себе разнообразные противоречия во многих местах, к тому же и составлены эти свидетельства слогом нелепым и негодным, да и чтобы разыскать их, требуется немало усилий. А исследование этих свидетельств, имеющее целью свести разрозненные истории воедино, будет, по всеобщему мнению, трудом величайшим. Сами бедствия тех лишённых учёных мужей времён, когда были совершены сии деяния, причиной тому, что нам придётся о том, что в высшей степени заслуживает быть изложенным подробно и украшенной речью, писать отчасти менее красноречиво, чем подобает, а отчасти менее складно. И причина эта уж точно такова, что всякое недоброжелательство и клевета неуместны. И в тех двенадцати книгах истории, которые в наши лета мы успели создать, мы поместили не только то, что известно лишь нам, но и расположили в должном порядке выдержки из писаний многих, кто пожелал поведать не о событиях истории, а о чем-то ином. Намереваясь вскоре приступить к самому предмету нашего труда, прежде всего мы не одобрим то, что, как нам доводилось читать, нравится многим, – начинать повествование о закате Империи с диктатуры Гая Цезаря. И не одобрим мы этого по той причине, что при Цезаре римское могущество только возросло, а не уменьшилось. Равно как и совершённый Константином перенос престола Империи в Византий никогда не стану я порицать, полагая в нем отдаленную причину последовавшего крушения, и не соглашусь счесть это деяние даже его началом, ибо и сам Константин, и другие десять наследников его власти, которые занимали тот перенесенный в Византий престол, либо усиливали могущество Империи, либо сохраняли за ним прежде обретенное величие. Равным образом, раз уж мы собираемся говорить о причинах и о начале падения Империи так, как нам угодно об этом думать, то мы назовем не иначе как нелепым мнение тех, кто полагает, будто бы это падение имело причиной разлад, внесенный в дела Империи Цезарем, совершившим насилие над республикой, и будто бы вместе со свободой погибло искусство благой и святой жизни, а из-за того, что страх перед законами был упразднен властью одного человека и доблесть вождей и величие духа правителей оказались под подозрением, на смену людям мужественным пришли трусливые, на смену добродетельным лукавые, на смену людям нрава строгого и чистого – распутники и льстецы, которым и достались высокие должности и почет.

Мы не думаем, что следует пренебречь мнением тех, кто, исходя из ненадёжности и переменчивости мирских дел, утверждает, будто римляне точно так же в свой черёд лишились своей Империи, как и многие народы, и равные величием Риму города дошли до состояния крайнего убожества. Ведь и сам Вавилон (как говорит о том Священное Писание20), первый город, основанный после потопа, дивный своей величиной и высотою стен, сперва шестьсот лет властвовал, а после был покорен Нином, разорен им и оттого пришел в самое жалкое состояние, однако же потом был восстановлен Семирамидой и стал столицей Ассирийского царства. Но вскоре царство это перешло к мидийцам, затем взято халдеями, а после в один поход Вавилония была захвачена и порабощена Киром, царём персов. А Карфаген в Африке господствовал над обеими Испаниями и всеми соседними островами почти семьсот лет со времени его основания, но после был покорен римлянами и обращён в пепел. И славное величием совершённых деяний Македонское царство, из чьих царей один только Александр Великий подчинил себе большую часть Азии и немалую часть Европы, просуществовало без малого семьсот лет от Карана до Персея21, которого Эмилий Павел, римский вождь, провёл в славнейшем триумфе. Ибо, как пишет Орозий, нет никаких оснований удивляться тому, что Рим, от рождения бывший в рабстве у царей, при децемвирате утратил свободу, рожденную при консулах, и спустя триста шестьдесят лет после своего основания был захвачен галлами и опустошен разрушительными пожарами, а потом, после чудесного его восстановления, когда вместе с могуществом возросла в нем и гордыня, а пороков стало больше, чем богатств, город, в продолжение семидесяти лет терзаемый гражданскими войнами, склонил выю перед единым господином – Цезарем.

Некоторые приводят и третью причину22 падения империи, состоящую в пренебрежении религией, – и я почитаю ее более важной, чем две предыдущие, ибо она более прочих находится в согласии с благочестием. Ибо когда римские императоры в неудержимом стремлении к безграничной власти обрушивались на христиан со свирепыми гонениями, ни безмерность жестокостей не устрашала их, ни знамения не отвращали от неправедных замыслов. И потому, после того как христиане подверглись десяти гонениям, каковые начинались по открыто провозглашаемым повелениям императоров, тайным судом Божиим по неизвестной в те времена причине не заслуженная этими императорами власть была сокрушена. А Флавий Константин, которого назвали Великим, христианнейший правитель, выступивший служителем ожидаемого римским народом возмездия за нечестие, допущенное против религии, был избран нашим Богом для того, чтобы переместить престол Империи и перенести мощь ее с прочнейшего основания на зыбкое, отчего в скором времени сама Империя должна была обратиться в ничто. А посему мы утверждаем, что началом падения Империи, совершилось ли оно от всех названных причин или от тех, что от них произошли, явилось вторжение готов в град Римский.

О происхождении готов и о деяниях, которые совершало это племя до того, как нанесло поражение римскому народу, мы сочли нужным сказать только немногое, а именно лишь то, что проясняет будущие события.


^ Описание Италии

Предисловие

При том что многие мужи превозносили и чествовали историю в многоразличных изречениях, однако более всех и так, как никому еще до него не удавалось, прославил ее Александр Антонин23, рождённый христианкой Маммеей, – по общему суждению, наилучший из римских императоров: ибо он приблизил к себе историков и пожелал сделать их своими советниками, чтобы наилучшим образом употребить в делах Империи их благоразумие и богатство известных им примеров.

Ведь наиславнейшие сенаторы и другие мужи, занятые государственными делами, и многие прославленные правители, которые в сражениях совершали подвиги, достойные вечной памяти, были преданы изучению истории – до того, что желали не только быть увековеченными в сочинениях историков, но и, взявшись за перо, разделить с историками бремя их достославных трудов. Если некоторых я и не смогу назвать, то Фабий по прозванию Пиктор24, украшение патрицианского рода; Луций Лукулл, Авл Альбин, Азиний Поллион, Корнелий Непот, Гай Цезарь и его преемник Октавий Август, Адриан – все они писали исторические сочинения25.

Но столь великое предприятие бедами и нестроениями многих прошедших веков было разрушено, ибо когда варварские племена разгромили град Рим (об этом мы подробнее написали в наших "Историях"), тогда, при том что и все занятия изящными искусствами оказались в пренебрежении, история стала единственным из них, которое сразу же вовсе перестало существовать. А так как варвары имели обыкновение только разрушать все подряд и ничего из совершенного ими не излагали в книгах для потомков, то вышло так, что мы совсем не знаем о деяниях, происшедших за истекшие тысячу лет. По большей части не знаем даже и того, где в Италии находятся те области, города, крепости, озёра, реки, горы, названия которых так часто встречаются у древних писателей. И – что более всего удивительно – от нас сокрыты время основания и даже имена основателей тех многочисленных крепостей и наисильнейших городов, которые сейчас мы видим возросшими и достигшими большого могущества.

Но так как, милостью Божией, наш век получил преимущества перед прежними, и изучение красноречия, как и прочие искусства, вновь в нём ожило, людьми нынешнего времени овладела страсть к чтению и изучению сочинений историков. Поэтому, раз уж склонность к изучению итальянской истории живет во мне как будто бы от самого рождения, я и решил попытаться установить, что за имена носят сейчас древние земли и народы и как прежде именовались новые земли и племена, а тому, что и вовсе исчезло с лица земли, не дать умереть в памяти, – пока мне не удастся пролить свет на все темноты в истории Италии.


^ Историография Неаполитанского королевства


Сопоставив результаты работы флорентийских, то есть республиканских, историков и историков Неаполитанского королевства, легко увидеть, как тесно историография связана с политическим режимом государства, где она возникает и развивается. Формой правления определяются не только отбор и интерпретация событий прошлого, не только провозглашаемые историком идеалы или выработанные им концепции, но и организация текста и даже стиль его сочинения. Как и в условиях республики, творчество историка попадает здесь под давление социального заказа, но заказа иного свойства.

С 1443 г. Неаполитанским королевством, истерзанным междоусобными войнами времен слабой и недальновидной Иоанны II (1369-1435, королева Неаполя с 1414), многократно менявшей фаворитов и союзников в поисках поддержки, правят короли арагонской династии. Право иноземцев на неаполитанский трон могло основываться лишь на том, что в 1421 г. королева Иоанна официально усыновила Альфонса Арагонского (1384-1458), чтобы заручиться его поддержкой в борьбе с претендентами на власть в королевстве (среди которых были и ее фавориты). Однако в 1423 г. она отменила это решение, объявив новым приемным сыном Людовика III Анжуйского, коалиция с которым не противоречила интересам других союзников королевы, и в первую очередь папы Мартина V. Борьба арагонцев за неаполитанский престол длилась без перевеса на чьей-либо стороне на протяжении последующих двадцати лет. Их военные и дипломатические усилия увенчались успехом лишь в 1442 г., когда Неаполь был осажден и наконец взят войсками Альфонса. Но и представители анжуйской династии, претендовавшие на Неаполитанское королевство с более давних времен, чем арагонцы, тоже не желали отказываться от своих прав. Поэтому арагонские короли впоследствии вынуждены были все время доказывать как собственным подданным, так и всей Европе, что они способны удержать завоеванную ими власть. Положение иноземцев осложнялось тем, что неаполитанские феодалы владели неприступными замками и часто располагали средствами и силами не меньшими, а то и большими, чем их короли, которые еще в недавние времена вынуждены были просить у подданных денег на свои расходы. Местные бароны совсем не стремились подчиниться сильной центральной власти и ради сохранения своей автономии были всегда готовы к союзам с внешними врагами монархов и к вооруженным выступлениям против них.

Возникновение и развитие гуманизма в Неаполе было обусловлено в первую очередь тем, что короли Арагонской династии, чье право на власть постоянно оспаривалось, видели в людях новой образованности потенциальных создателей промонархической идеологии. То обстоятельство, что Неаполь и неаполитанский диалект не знали собственных Данте и Петрарки и гуманистическому движению с его космополитизмом не могла противостоять никакая автохтонная патриотическая культура, позволило Арагонцам сыграть роль просветителей, заботившихся о распространении культуры в покоренном им полуварварском государстве. Практически все представители гуманистического движения в Неаполе принадлежали к королевской администрации: в конце XV века Джовиано Понтано, глава Неаполитанской Академии, занимал пост государственного канцлера, а прежде Лоренцо Валла, Антонио Беккаделли, Джаноццо Манетти и Бартоломео Фацио (назовем только тех, кого история гуманистического движения относит к фигурам первого ряда) служили королевскими секретарями, советниками и дипломатами.

Структура исторических трудов, созданных гуманистами Неаполитанского королевства, коррелятивна его политическому устройству: протагонист истории – всегда монарх, и хронологические границы избираемого для изложения материала задаются рубежами его жизни; события группируются вокруг фигуры короля. Поэтому практически любое историческое сочинение тяготеет к биографическому жанру, а автор вполне отчетливо осознает свою роль панегириста. В пособиях по истории исторической науки неаполитанская гуманистическая историография Кваттроченто обычно называется историографией арагонской династии; за ней закреплен также термин storia illustre – «блестящая» или «парадная» история. В жанровом отношении к крупным формам историографии, возникшим в Неаполе, близки дидактические сочинения, содержащие наставления просвещенному правителю (De principe - жанр, предшественниками которого были средневековые «зерцала государевы»). Такие трактаты вышли из-под пера самых видных неаполитанских историков – Антонио Беккаделли, Джовиано Понтано и Джованни Альбино.





оставить комментарий
страница2/4
Дата24.09.2011
Размер0,59 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх