Иванова Ю. В. Игити гу–вшэ историописание риторической эпохи итальянского гуманизма icon

Иванова Ю. В. Игити гу–вшэ историописание риторической эпохи итальянского гуманизма


Смотрите также:
Иванова Ю. В. Игити гу–вшэ историописание риторической эпохи итальянского гуманизма...
Международная междисциплинарная конференция онтологии артефактов...
                             "Философии эпохи Возрождения"...
Исторической науки. Историописание москва...
Ю. Г. Волков Манифест гуманизма. Идеология и гуманистическое будущее...
Идея человека эпохи Возрождения...
Развитие гуманизма (от древности до наших дней) Горелов А. А...
I философия итальянского гуманизма данте Алигьери...
А. В. Михайлов поэтика барокко: завершение риторической эпохи...
Н. Л. Иванова, кафедра организационной и рефлексивной психологии шу-вшэ...
Программа вступительного экзамена в магистратуру факультета истории и игити ниу вшэ по...
План краткая характеристика эпохи. Дух и стиль итальянского барокко...



Загрузка...
страницы:   1   2   3   4
скачать
Иванова Ю.В.

ИГИТИ ГУ–ВШЭ


Историописание риторической эпохи итальянского гуманизма1


В настоящем разделе представлены источники, относимые к так называемой риторической эпохе в истории итальянского гуманистического движения. В историографии XX в. это обозначение закрепилось за периодом, наступившим после смерти Франческо Петрарки (в 1374 г.) и Джованни Боккаччо (в 1375 г.) и продолжавшимся приблизительно до 60-70-х гг. XV в. Основанием для периодизации в данном случае является общее состояние литературного языка. Ориентация на классическую, «цицероновскую» латынь (в противовес латыни средневековой – практикуемой в схоластической университетской среде и весьма далекой от языка античных римских авторов) впервые возникает у Петрарки как одна из важнейших составляющих культивируемого им интереса к studia humanitatis – кругу гуманитарных занятий, определявшему облик интеллектуальной культуры античности. Однако, если для Петрарки интерес к классическим авторам и стремление овладеть забытой в его время цицероновской латынью были лишь одной из составляющих его творческой практики, то его последователи, начиная от последних десятилетий XIV в., уже видели в восстановлении классического культурного наследия единственный легитимный способ существования современной им культуры. Реставрация классики подразумевала в первую очередь воспроизведение системы жанров античной литературы и совершенное овладение латинским языком, позволяющее подражать стилю виднейших писателей античности (Цицерона и Квинтилиана – в ораторских жанрах и в диалогах, Вергилия, Горация и Овидия – в поэзии, Тита Ливия, Тацита и Саллюстия – в исторических сочинениях). Важнейшей чертой самосознания представителей новой культуры является тотальная включенность в социальную и политическую жизнь (часто вопреки декларируемой, опять-таки в подражание античным авторам, прагматической незаинтересованности и приверженности «ученому досугу»). Вследствие того, что общественная жизнь сильнейших итальянских государств позднего Средневековья в целом носит гипертрофированно публичный характер (об этом свидетельствует хотя бы число выборных должностей в государственном аппарате и количество людей, вовлеченных в управление государством), риторическое мастерство становится важнейшим критерием компетентности политического деятеля. Литературная и гуманитарно-научная продукция представителей гуманистического движения оказывается всецело политически ангажированной; именно в этом контексте следует рассматривать такое важное событие истории интеллектуальной и политической культуры кон. XIV – сер. XV вв., как возникновение публицистики.

Основные черты гуманистической историографии XV в. таковы:

  1. дидактический характер исторического труда (взгляд на историю как на собрание назидательных примеров, имеющих первостепенное воспитательное значение);

  2. использование исторического изложения как средства конструирования новой общественной идентичности, отвечающей растущей мощи итальянских городов-государств;

  3. политическая ангажированность исторического повествования, понимание истории как источника политической мудрости;

  4. стягивание исторической перспективы к современности, с ее ценностями и задачами, даже в изложении хронологически удаленных событий;

  5. следование жанровым и стилистическим моделям, заимствованным из произведений античных классиков, вплоть до помещения в собственные сочинения пространных цитат из этих трудов;

  6. преобладание литературных и стилистических критериев в оценке исторического сочинения и работы историка;

  7. представление о зависимости собственно событийного содержания исторического текста от особенностей стиля изложения (несовершенный стиль историка лишает изложение ясности, а следовательно, делает событийное содержание недоступным читателю и приводит к его полному забвению).


^ Историография Флорентийской Республики


Леонардо Бруни Аретино


Первым крупным историографом среди гуманистов был Леонардо Бруни (1370/74–9 марта 1444), по месту своего рождения (тосканский город Ареццо недалеко от Флоренции) прозванный Аретино. Происходя из незнатной семьи весьма скромного достатка, Леонардо Бруни в юности намеревался посвятить себя юриспруденции. Однако знакомство с членами гуманистического кружка, возглавляемого Лино Колуччо Салутати, одним из виднейших представителей гуманистического движения, занимавшим в то время пост канцлера Флоренции, заставило его переменить интересы и обратиться к изучению древних языков, литературы и истории античности. Когда в 1397 г. в свите византийского императора в Италию прибыл известный константинопольский ритор и педагог Мануил Хризолор, флорентийское правительство предложило ему контракт на преподавание греческого языка во Флорентийском университете. Полученное под руководством Хризолора образование позволило ему создать латинские версии сочинений Аристотеля, Платона, Плутарха, Демосфена, Эсхина. Принципы перевода, сложившиеся в его собственной переводческой практике, Бруни изложил в небольшом трактате «О верном способе перевода» (De interpretatione recta, 1423/26?). Отвергая принятый в схоластической среде пословный перевод, Бруни требовал, чтобы иноязычная версия сохраняла не только оригинальность мысли, но и особенности стиля подлинника. Такая задача представлялась радикально новой и единомышленникам Бруни, и его оппонентам, поэтому выход его трактата в свет сразу же вызвал ожесточенную полемику.

Бруни работал практически во всех известных его времени жанрах литературы. Из-под его пера выходили хвалебные речи в честь его современников (как правило, произносившиеся на похоронах), которые служили в его эпоху образцом ораторского искусства. Восемь томов его переписки (изд. посмертно в 1741) представляют собой собрание ценнейших свидетельств из истории книжных находок, литературных вкусов и философских дискуссий его времени; письма Бруни позволяют воссоздать круг социальных вопросов, волновавших образованных людей первой половины Кватроченто (например, в письме к Баттисте Малатесте, в изданиях трудов Бруни носящем название «Об ученых и книжных занятиях», подробно рассматривается вопрос о женском образовании – De studiis et litteris, 1427). Он пробовал писать стихи (до нас дошла написанная на вольгаре канцона, где трактуется вопрос о наивысшем благе согласно стоикам, эпикурейцам и аристотеликам) и сочинил комедию под названием «Поликсена» (Polyxena). Вопросы самосознания новой культуры, и прежде всего противоречия, характеризующие ее отношение к наследию великих тречентистов – Данте, Петрарки и Боккаччо, – нашли отражение в двухчастных «Диалогах к Петру Гистру» (Dialogi ad Petrum Paulum Histrum), написанных Леонардо Бруни в 1401-1405 г.

Тот же полиморфизм жанрового мышления характеризует и историографическую деятельность Бруни. Его первое историческое сочинение – «Похвала городу Флоренции» (Laudatio florentinae urbis, ок. 1403) – написано под впечатлением от инвективы Колуччо Салутати против гуманиста Антонио Лоски, состоявшего в то время на службе миланского герцогства и опубликовавшего «Инвективу против флорентийцев». В своем панегирике Бруни не просто восхваляет достоинства Флоренции, но и определяет ее историческое предназначение: флорентийцы унаследовали любовь к свободе (florentina libertas) от римлян времен Республики, и теперь долг Флоренции – нести свободу другим италийским народам.

В 1405 г. Бруни переехал в Рим, где через одного из флорентийских товарищей по studia humanitatis, Франческо ди Поджо Браччолини, ему удалось получить весьма выгодную для человека его положения должность апостолического секретаря, не только обеспечивавшую материальный достаток, но и оставлявшую достаточно свободного времени для ученых занятий. Бруни служил в папской курии при папах Иннокентии VII, Григории XII, Александре V, а затем, после краткого перерыва, при Иоанне XXIII, которого сопровождал на Констанцкий собор, открывшийся 14 ноября 1414 г. В 1415 г. он получил разрешение вернуться во Флоренцию.

В это время Бруни приступил к работе над самым крупным из своих исторических сочинений – «Историей флорентийского народа». Известно, что уже в 1416 г. он закончил и, по-видимому, опубликовал I книгу этого труда; III книга вышла в 1420, VI – в 1429, IX – в 1439 году. Образцом для подражания, а заодно и источником сведений для тех разделов «Истории», где речь идет о событиях древности, Бруни послужила «История Рима от основания города» Тита Ливия. Что касается остальных разделов повествования, то здесь Бруни тщательно изучил все доступные ему документы и сочинения, имевшие отношение к истории Флоренции и Тосканы (назовем лишь основные его источники: «Державная история» Альбертино Муссато, сочинения Джованни, Маттео и Филиппо Виллани, Маркионне ди Коппо Стефани, флорентийская и пистойская анонимные хроники). Текстологические исследования сочинения Бруни показывают, что некоторые пассажи из «Истории флорентийского народа» представляют собой почти дословные переводы выдержек из написанных на вольгаре трудов хронистов. Возможно, как раз обилием источников, написанных на языке, далеком от классической латыни, объясняются и стилистические погрешности, допущенные Бруни в его «Истории» и в целом для него не характерные.

У Тита Ливия Бруни заимствует анналистическую форму изложения (однако эта же форма была в ходу и у непосредственных предшественников Бруни, хронистов Треченто). В эпоху Рима форма анналов отражала устройство политической жизни республики: к началу каждого года приурочивались выборы консулов (а также перемены внутри других институтов власти), после чего начинались гражданские реформы и предпринимались новые военные походы. Начало года по флорентийскому календарю отстояло от даты римского Нового года всего на три недели (флорентийский Новый год совпадал с Благовещеньем и праздновался 25 марта), к тому же сезонные военные кампании у флорентийцев начинались примерно в то же время, что и у римлян (вспомним, что под историей во времена Бруни понималась в первую очередь история войн). Однако в «Истории флорентийского народа» встречаются отступления от хронологического принципа изложения в пользу принципа тематического, а композиция этого сочинения отмечена очевидными несоразмерностями. Напряженное внимание к настоящему, в целом доминирующее в конфигурации историко-политических интересов Бруни, вносит характерные искажения в историческую перспективу: по мере удаления от настоящего время словно сжимается; чем дальше события отстоят от сего дня, тем весомее их значение и тем скорее их течение в историческом повествовании (эта особенность сознания времени наследуется от средневековых хроник). Так, в первой, вводной книге умещаются происходившие на территории Тосканы события от времен, предшествовавших Троянской войне (приблизительно с XIV века до н.э.), и до вторжения Фридриха II Штауфена включительно, а во всех остальных – только дела последующих 152 лет, причем в каждой новой книге описывается период меньший, чем в предыдущей, и последней хватает лишь на девять месяцев.

Историографическая деятельность Бруни всегда находила поддержку флорентийского правительства: автора «Истории флорентийского народа» и его потомков освободили от государственных налогов, а в 1425 г. Бруни был удостоен флорентийского гражданства, к получению которого стремился на протяжении многих лет. С 1427 г. до самой смерти (9 марта 1444 г.) Бруни занимал пост канцлера Флоренции. Он написал 12 книг «Истории», не успев завершить ее. «История флорентийского народа» заканчивается победой Флоренции над Миланом в 1402 г. и не доходит до взятия Пизы (1406 г.), рассказать о котором Бруни обещает в предисловии к своему труду. После смерти Бруни с большими почестями был погребен во флорентийской церкви Санта-Кроче; надгробие изображает его лежащим в венке из лавра с «Историей флорентийского народа» в скрещенных на груди руках. Продолжателем его начинания в историографии стал сменивший его на посту флорентийского канцлера Франческо ди Поджо Браччолини, избравший себе образцом «Войну с Югуртой» Саллюстия и начавший свою «Флорентийскую историю» событиями 1350 г., когда Флоренции пришлось воевать с архиепископом Миланским Джованни Висконти.

Одновременно с последними книгами «Истории» Бруни работал над «Записками о делах нынешнего времени» (Rerum suo tempore gestarum commentaries, 1440) – «Записки» начинаются событиями 1378 г. и доходят до 1440 г.; жанровой моделью здесь, как явствует и из заглавия сочинения, служат «Записки о галльской войне» Гая Юлия Цезаря.

Из-под пера Бруни вышло несколько компендиумов: прочитав Полибия, он создал три книги «Записок о пунической войне» (1421) и подражал его же похвале Афинам в сочинении «О государственном устройстве флорентийцев» (Περι των φλορεντινων πολιτειας, 1439), которое написал по-гречески; опираясь на Ксенофонта, составил «Записки о деяниях греков» (1439), а Прокопию был обязан сочинением «Об италийской войне с готами» (1441). Интересно, что Бруни настаивал на своем собственном авторстве всех этих произведений – хотя совершенно очевидно, что вернее было бы назвать их попросту переводами. Разительное сходство «Италийской войны с готами» с сочинением Прокопия навлекло на Бруни критику коллег, знатоков и любителей античной историографии. Бруни оправдывался тем, что, во-первых, он просто заимствовал факты у «очевидца описанных событий» (т.е. Прокопия, имени которого он упорно не называет); а во-вторых, определил жанр своего труда как «Записки» (commentarius) – т.е. всего лишь подсобные материалы для создания истории

Большой интерес представляет биографическое творчество Бруни: до нас дошли написанные им жизнеописания Цицерона (Cicero Novus – «Новый Цицерон», 1415), Аристотеля (Vita Aristotelis), Данте (Della vita e costumi di Dante – «О жизни и нравах Данте», 1436) и Петрарки (La vita di Missier Francesco Petrarca – «Жизнь мессера Франческо Петрарки», 1436). Последнее из названных сочинений содержит краткий, но емкий очерк истории латинского языка, как ее видит Бруни. Латинский язык достигает своего апогея при Цицероне; затем наступает эпоха императорской власти – власти, изначально враждебной по отношению к людям, наделенным чувством собственного достоинства. Вместе со свободой гибнет и любовь к знаниям. В геноциде римского народа, начавшемся при Октавиане и продолжавшемся при Тиберии, Калигуле, Клавдии и Нероне, Бруни усматривает «физическую» причину постепенного умирания латинского языка; положение усугубляется и отсутствием в дальнейшей римской истории императоров собственно латинского происхождения. Так, преемник Вителлия Веспасиан происходил из риетинской провинции, как и его сыновья Тит и Домициан, Нерва – из умбрской Нарнии, усыновленный им Траян – из Испании, и Адриан тоже; Север был из Африки, Александр из Азии, Проб из Венгрии, Диоклетиан из славян, Константин из Британии. Как Рим разорила тирания императоров-иноземцев, так и латинская словесность пришла в запустение, поскольку наводнившие Италию варвары пренебрегали ею.

^ Леонардо Бруни Аретино

История флорентийского народа

Введение


Давно уже зрел у меня замысел, и решимость исполнить его то крепла, то слабела вновь: я размышлял, будет ли мне по силам составить книгу о деяниях флорентийского народа, о раздорах внешних и междоусобных, а равно и о славных свершениях военного и мирного времени. Побуждало меня к тому величие самых дел, которыми флорентийский народ – сперва в многоразличных гражданских усобицах, затем в славных походах против соседей, и, наконец, в полноте власти, достигнутой в наше время, – возрастал превыше всякой меры; и так воевал с могущественнейшим герцогом миланцев2 и с искуснейшим в военном деле королем Владиславом3, что всю землю Италии, простертую от Апулии до Альпийских гор, потряс грохотом оружия и даже заальпийских царей и могучее войско из Галлии и Германии заставил двинуться в бой. К его свершениям принадлежит и взятие Пизы4 – а город сей, как из-за противоречивости его устремлений и зависти к чужой силе, так и по исходу войны я прямо назвал бы вторым Карфагеном. В последней осаде его и покорении и побежденные, и победители явили равную твердость духа, и столько здесь совершилось достойного памяти, что события тех дней, кажется, ни в чем не уступают величайшим деяниям древности, повествования о которых мы привыкли читать с удивлением. Все эти свершения представляются мне в высшей степени достойным того, чтобы запечатлеть их в книгах и в памяти людей, и знание о них, я полагаю, принесет весьма большую пользу и в частной, и в общественной жизни. Ибо если в стародавние времена люди считались тем мудрее, чем больше повидали они на своем веку, то сколь же бόльшую мудрость дарует, будучи прочитана нами с усердием, история, из которой постигаются дела и мысли многих веков, чтобы легко мог ты увидеть, чему тебе надлежит следовать и чего избегать, когда к добродетели побуждает тебя слава превосходнейших из мужей?

С другой стороны, обширность предстоящего труда и отчасти неясное, а отчасти и отсутствие сведений о тех самых веках и именах и к тому же грубость слога, далекая от какого бы то ни было изящества, да и многие другие трудности решительно отвращали меня от этого замысла. И наконец, после многих и предолгих размышлений обо всем этом, я укрепился в таком вот окончательном решении: я счел, что какова бы ни была у меня причина взяться за перо, ее все же следует предпочесть бездеятельному молчанию.

Итак, я дерзнул писать обо всем этом, не испытывая недостатка в знании ни о себе самом, ни о том, какое бремя подъемлю. Но уповаю на то, что в начинаниях моих помощью и покровом мне будет Бог, и раз я исхожу в них из благой причины, Он обратит их во благо. А потому, если силы мои не сравняются с моим дерзновением, то Ему будут угодны хотя бы ревность и усердие. О, если бы и всякий из людей прежних веков, кто был хоть сколько-нибудь красноречив и просвещен, предпочел лучше написать о делах своего времени, чем прейти в молчании! Ведь и существеннейшая обязанность людей ученых, если я только не заблуждаюсь, состояла в том, чтобы каждый из них, прославив свой век, потрудился бы избавить его от забвения и гибели и обессмертить. Думается мне, однако, что у каждого из этих людей для молчания была своя причина: одних устрашала значительность работы, другие были лишены способности к ней, и потому иные роды писаний привлекали их больше истории. Ведь книжку или послание ты, едва начав, легко доведешь до конца. Тогда как история требует в долгой череде столь многих свершений прозревать общий смысл, разъясняя вместе с тем и частные причины каждого события, да к тому же обо всякой вещи вынести суждение, – и перо твое словно под гнетом необозримой глыбы: потому за нее так же опасно браться, как и трудно достойно завершить. И вот так, пока все пекутся лишь о собственном покое да о добром имени, общественная польза остается в пренебрежении, и воспоминания о наиславнейших мужах едва ли не вовсе исчезают. Поэтому я и принял решение написать вновь обретенную историю этого города, и не только нашего времени, но и более того, что может сохраниться в памяти. А в исследовании этой истории пойдет речь и о событиях, происходивших во всей Италии: ведь испокон веков в Италии не совершалось ничего достойного памяти, что обошлось бы без участия флорентийского народа. А для того, чтобы разъяснять, что за посольства были приняты городом или отправлены из него, нам потребуется хорошая осведомленность в жизни других народов. Но прежде чем я перейду к тем временам, которые принадлежат к ведению нашей науки, будет уместно, следуя примеру иных писателей, о том, что предшествовало основанию города и о самом его происхождении, отринув простонародные мнения и небылицы, сообщить сведения, которые я считаю самыми что ни на есть достоверными, чтобы придать бóльшую ясность дальнейшему повествованию.


^ Записки о событиях в Италии нынешнего времени


О людях, прославившихся в Италии в мое время, и о том, каково было положение дел и состояние наук, хотел я вкратце поведать в этой книге. Ибо долг мой перед нынешними временами вижу я в том, чтобы сведения о них (каковы бы ни были эти времена) через меня сделались известными потомкам. И если бы так поступали и те из людей прежних веков, кто был хоть сколько-то сведущ в писательском деле, мы не оказались бы в столь глубокой тьме невежества. Что до меня, то времена Цицерона или Демосфена известны мне, кажется, много лучше, нежели события шестидесятилетней давности. Сиятельнейшие эти мужи пролили на свои века свет до того ясный, что даже и по прошествии столь долгого времени события тех лет словно стоят у нас перед глазами. А свершения последовавших за ними веков скрыты под спудом поистине удивительного невежества. Вот и Платон, живший еще раньше, как я вижу, радел о том же: читая его послания и книги, мы словно разглядываем некую картину, до сих пор не утратившую дыхания жизни. Ведь и об ученых занятиях своей юности, и о том, как жаждал он посвятить себя делам государства, и о переменах времен, и о путешествиях своих на Сицилию, и о тех безысходных спорах с Дионисием и Дионом, и о последовавших из этого для обеих сторон бедствиях рассказал он так, что явным делается его желание предать бессмертию то, что стало ему известно.5 Хотел бы я, чтобы и другим было угодно поступать так же – и какое богатство воспоминаний о своем веке, какое изобилие сведений о нем оставил бы нам каждый! И однако же, я думаю, нет таких, кому бы не хватало желания писать, а вот способности недоставало многим. Но писания, если они лишены блеска и красноречия, не смогут придать событиям ясности и памяти о них не продлят. А посему мы сами дерзаем явить потомкам то, чего желаем от других, – чтобы от тех, кто позаботится прочесть эту книгу, не скрылось ставшее известным в наши времена.


^ Книга записок о деяниях греков к Анджело Аччайоли, флорентийскому всаднику


Я замечал порой, о Анджело, что тебе случалось удивляться – скажу так – нерешительности и медлительности, которые проявлял я всякий раз, когда речь шла о том, следует ли начинать войну, или же о событиях, которые легко могли привести к ней. А я хочу, чтобы тебе стало известно: если и вправду есть во мне таковые свойства, то происходят они не столько из моей природы, сколько из того, что я, как мне представляется, прочел весьма многое, и память и примеры из прочитанного заставляют меня медлить и остерегаться опасностей. Ибо никогда не было такого города, сколь угодно богатого и достигшего процветания, который самонадеянное легкомыслие, однако же, из малых заблуждений не ввергло бы в величайшие беды. А некоторые от того же самого и вовсе доходили до крайнего разрушения. И потому, если мы кажемся или тебе, или другим пребывающими в нерешительности, медлительными и даже боязливыми и недоверчивыми в делах такого рода, – знай, причиной тому примеры, которые удерживают и отвращают меня от того, чтобы очертя голову броситься в схватку. Действительно, городу богатому и счастливому, как я полагаю, более всего следует стремиться к покою, и чем прочнее его положение, тем меньше надлежит ему испытывать фортуну, которая, как говорят, переменам радуется. На самом же деле здесь (таково мое мнение) не столько вина фортуны, сколько нашей глупости. Ибо люди, не наставленные в учении, такие, которым ни природный дар, ни усилия воли не придали умеренности, испокон веков приносили большой ущерб своим городам и всегда будут вредить им. Ведь те, кто правит республикой, не боятся ни исхода событий, ни опасностей, скорее, благодаря силе духа, чем из благоразумия.

И вот, побуждаемый такими размышлениями, я составил для тебя ^ Записки о деяниях греков (ибо я предпочитаю рассказывать о чужих ошибках, а не о наших), в которых найдешь ты многое о гибели и разрушениях наисильнейших городов Греции, простиравших власть свою над обширными землями, и увидишь удивительные перемены фортуны. Однако составлять полную историю я не помышлял, ограничившись лишь той ее частью, которая объемлет эпоху первенства Греции, к которой и принято относить, прежде всего, падение государства афинян, затем лакедемонян, а позже фиванцев, – и вплоть до смерти наиславнейшего вождя Эпаминонда и той достопамятной победы, одержанной при Мантинее, которая лишила господства над Грецией лакедемонян, прежде отнявших его у афинян.6 Чтобы кратко изобразить последовательность событий, скажем, что война продолжалась чрезвычайно долго, и главным образом велась она между лакедемонянами и афинянами, начавшись еще в те времена, когда в Афинах Перикл был главою города, а лакедемонянами правил Архидам. Война эта длилась двадцать восемь лет с переменным успехом и неясным исходом для обеих сторон, и верх в ней одерживали то одни, то другие. Наконец афиняне были побеждены и лишены не только власти, но и свободы. Итак, мы поведем рассказ почти от самого конца этой войны, когда произошли морские сражения – прежде при Аргирузах, а затем при Лампсаке. Ибо с этого времени афинское государство пришло в упадок и стало разрушаться. И потому повествование, как нам представляется, удобнее всего будет начать с этих событий, – чтобы то, в чем мы хотим наставить, сделалось явным.





оставить комментарий
страница1/4
Дата24.09.2011
Размер0,59 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх