Греков Н. В. Русская контрразведка в 1905-1917 гг.: шпиономания и реальные проблемы icon

Греков Н. В. Русская контрразведка в 1905-1917 гг.: шпиономания и реальные проблемы


Смотрите также:
Государственно-политические программы в России в годы революции 1905-1907 гг...
I. Февральская Буржуазно-Демократическая Революция: а обстановка в стране на кануне 1917 года...
Тема: Революция 1905-1907г г...
А. В. Ремнев Западные истоки сибирского областничества Опубликовано: «Русская эмиграция до 1917...
План. Храмы, молитвы, жертвы. Отражение в религии греков природы и их занятий...
Контрольный тест №6 по теме «Россия с 1904 г по 1917 г.» Iвариант (=1)...
История социально-экономической мысли в России в XX веке. Чаянов и Кондратьев...
Htm Русская Православная Церковь под игом богоборческой власти в период с 1917 по 1941 годы...
Конституционно-демократическая партия и «Союз 17 октября» в политической жизни великорусской...
Идейно-политические установки и деятельность коституционно-демократической партии в...
«куреш»
Мифы Древней Греции. Верования древних греков...



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16
вернуться в начало
скачать

Из таблицы 1 явствует, что самая крупная сумма предназначалась Санкт-Петербургскому (городскому) отделению. Ему предстояла наиболее ответственная работа — обезопасить центральные военные учреждения империи и контролировать действия иностранных дипломатов. На втором месте находилось Хабаровское отделение. Его главной задачей была борьба с мощной японской разведкой. Варшавское и Киевское отделения, которым предстояло нейтрализовать германскую и австрийскую разведки в западных приграничных губерниях, получили третью по объему сумму. Иркутское контрразведывательное отделение занимало четвертую позицию. В его зоне ответственности была вся Сибирь. На этой гигантской территории предстояло организовать борьбу с китайской и еще неведомо какими разведками, а это явно предполагало большие траты.

Меньше всех досталось Тифлисскому и Одесскому отделениям. Они противостояли относительно слабым разведслужбам Турции, балканских государств и, отчасти, Австро-Венгрии.

К 1914 году ассигнования на контрразведку возросли, но принцип распределения средств по отделениям остался прежним. Любопытно, что ГУГШ выделял штабам военных округов непосредственно на ведение зарубежной разведки значительно меньшие суммы, нежели на борьбу со шпионажем. По проекту сметы ГУГШ на 1914 г. штаб Варшавского округа на ведение разведки должен был получить 50000 руб., а его контрразведывательное отделение получило бы 75000 руб., штабу Приамурского округа причиталось, соответственно, 35000 руб. и 75109 руб., штабу Иркутского округа — 8 000 и 52 500 руб.{70}. Объясняется это, вероятно, тем, что часть денег контрразведывательных отделений шла на финансирование зарубежной разведки. На службе в 11 контрразведывательных отделениях состояли 23 офицера, 32 старших и 64 младших наблюдательных агента (табл. 2).

^ Таблица 2{71}. Штаты контрразведывательных отделений на 1911 г. (чел.)

^ Наименование отделения

Начальник отделения

Помощник начальника

^ Чиновник для поручений

Наблюдательные агенты

старшие

младшие

С.-Петербургское (городское)

1

1

1

4

10

С.-Петербургское (окружное)

1



1

2

6

Московское

1

1

2

4

10

Виленское

1

1

2

2

6

Варшавское

1

1

3

4

10

Киевское

1

1

3

4

10

Одесское

1

1

1

2

6

Тифлисское

1

1

1

2

6

Ташкентское

1

1

1

2

6

Иркутское

1

1

2

2

10

Хабаровское

1

2

3

4

12

Самым крупным по числу штатных служащих было Хабаровское контрразведывательное отделение — 22 чел., далее следовали Варшавское и Киевское — по 19 чел., Московское — 18 чел., иркутское — 16 чел. Наиболее малочисленным было контрразведывательное отделение при штабе Санкт-Петербургского военного округа — 10 чел.

Любопытна одна деталь: количество выделенных контрразведывательным отделениям сумм не было прямо пропорционально числу их сотрудников. К тому же денежное содержание штатных сотрудников составляло в общей сумме расходов отделений не более 40 процентов. Среди прочих пяти расходных статей доминировали так называемые "секретные расходы" — средства, предназначенные для оплаты услуг агентуры (секретных сотрудников). И вновь все отделения получили разные суммы. Больше всех — 48 тыс.руб. — было выделено Санкт-Петербургскому городскому отделению. Остальные отделения можно разделить на 4 группы в соответствии о объемами отпущенных на агентуру средств. В первую вошли Варшавское и Киевское отделения, получившие по 30 тыс.руб., во вторую Виленское и Хабаровское (24 тыс.руб.), в третью — Ташкентское и Иркутское — (18 тыс.руб.), в четвертую — Санкт-Петербургское окружное, Московское и Одесское — по 12 тыс.руб.

На первый взгляд может показаться, что это не заслуживает особого внимания. Тем не менее, удельный вес "секретных" средств в проекте сметы конкретного отделения позволяет установить, на какие именно формы агентурной работы (наружное наблюдение или внутреннюю агентуру) преимущественно ориентирован контрразведывательный орган.

Доля "секретных" в сумме всех расходов Санкт-Петербургского городского отделения на 1911 г. составила 60 процентов. Виленского — 49%, Варшавского и Киевского — 47%. Несмотря на то, что Хабаровское отделение по объему финансирования стояло на втором месте, по показателю удельного веса "секретных расходов" — 35% — находилось на шестом, а Иркутское отделение — 34% — на седьмом месте, разделив его с Одесским и Санкт-Петербургским окружным отделениями. Ниже прочих этот показатель был у сугубо "тылового" Московского отделения — 28%.

Такая диспропорция впоследствии дала повод начальникам ряда контрразведывательных отделений (в частности — Иркутского) рассматривать работу с агентурой как вспомогательную по отношению к наружному наблюдению форму оперативной деятельности. В то же время ГУГШ, распределяя средства отделениям, видимо, полагал, что услуги агентуры (включая зарубежную ) в Азии оцениваются дешевле, чем в Европе и численность секретных сотрудников на Дальнем Востоке, в Сибири будет неизбежно меньше, чем в западных губерниях из-за трудности вербовки японских и китайских подданных.

В ГУГШ и Департаменте полиции понимали, что эффективность работы контрразведывательных отделений будет во многом зависеть от личных способностей и энергии их начальников. Окружным генерал-квартирмейстерам ГУГШ предоставил право самостоятельно определить кандидатов на должности начальников отделений, в среде жандармских офицеров, известных им "с отличной стороны". Таким образом ГУГШ снимал с себя ответственность за неудачный выбор кандидатов, а начальники штабов военных округов, как предполагалось, ввели бы в свое окружение не соглядатаев из жандармерии, а лично им знакомых людей. В действительности же далеко не все штабные генералы водили подобные знакомства, тем более не могли они судить о степени компетентности сотрудников политической полиции. К тому же редкий начальник, в том числе и жандармский, согласится добровольно отдать хорошего работника в чужое ведомство. Поэтому вполне естественно, что руководители местных жандармских органов рекомендовали штабам подчас далеко не самых способных своих офицеров. Генерал-квартирмейстеры делали свой выбор практически наугад, полагаясь на аттестации жандармского начальства. Поэтому на первых порах контрразведывательные отделения вряд ли возглавили профессионалы высокого класса. К лету 1914 г. сменились 7 из 11 начальников отделений.

Чтобы должность начальника контрразведки выглядела в глазах жандармов более привлекательной, для занявших ее было предусмотрено крупное "добавочное содержание" — 3600 руб. в год. С учетом всех выплат начальники отделений получали в зависимости от чина — 5500-5800 руб. в год, что в 2,5 раза превышало средний годовой оклад жандармского ротмистра и даже превосходило обычное денежное содержание командира пехотной бригады в чине генерал-майора.

Не скупились и на жалованье штатным сотрудникам отделений. Чиновникам для поручений полагалось 1500 руб., в год, а в Санкт-Петербурге, Иркутске и Хабаровске из-за "дороговизны жизни" — 1800 руб. Старшие наблюдательные агенты получали соответственно — 1200 и 1500 руб., младшие — 780 и 1200 руб. Это были относительно высокие оклады. Например, судебный следователь с университетским дипломом имел годовое жалованье в 789 руб., участковый врач на железной дороге — 1200 руб.

В течение июня 1911 г. начальники окружных штабов представили Отделу генерал-квартирмейстера ГУГШ кандидатуры начальников контрразведывательных отделений. 4 июля начальник Генерального штаба уведомил командира Корпуса жандармов: "представляется возможным теперь приступить к формированию контрразведывательных отделений" и просил командировать в распоряжение генерал-квартирмейстера ГУГШ и начальников окружных штабов "намеченных" жандармских офицеров{72}. 12 июля генерал-лейтенант Курдов отправил своих подчиненных к их новому месту службы. Из 2 начальников контрразведывательных отделений до этого 4 состояли на службе в охранных отделениях, 7 новоиспеченных начальников имели чин ротмистра и 4 — подполковника,. По внешним характеристикам жандармского ведомства все они были опытными и энергичными офицерами. Ротмистр Немысский возглавил контрразведывательное отделение штаба Санкт-Петербургского округа, подполковник князь Туркестанов — контрразведку Московского округа, ротмистр Муев — отделение штаба Варшавского округа, ротмистр Беловодский — Виленского округа, ротмистр Зозулевский — Туркестанского, подполковник Аплечеев — Одесского{73}. Начальником первого контрразведывательного органа Сибири стал жандармский ротмистр А.И. Куприянов, служивший прежде в районном охранном отделении{74}.

Намного сложнее оказалось найти желающих занять должности помощников начальников отделений, хотя им также полагалось "добавочное содержание" по 1200-1500 руб. § 9 "Положения о контрразведывательных отделениях" требовал, чтобы помощниками начальников отделений назначались армейские офицеры и только в крайнем случае — жандармы{75}. Однако для 6 отделений военные не сумели подыскать в своей среде кандидатов на эти должности. Поэтому начальник штаба Корпуса жандармов генерал-лейтенант Гершельман сам взялся за поиски. Но и ему не очень везло. Из первых четырех намеченных им кандидатов трое отказались, сославшись на семейные обстоятельства. В конце концов вакансии удалось заполнить. Помощниками начальников Хабаровского и Ташкентского контрразведывательных отделений стали штабс-капитан Лехмусар и поручик Гегелашвили. Дольше других пустовало место помощника начальника Иркутской контрразведки. В течение пяти месяцев кандидатов уговаривали все: ГУГШ, штаб Корпуса жандармов, штаб Иркутского округа, но безуспешно. Опытный жандармский ротмистр Беллик, отказываясь от ненужного ему назначения, ссылался на вредные для его здоровья условия Сибири и просил оставить на юге. Ротмистра Николина ГУГШ не смог соблазнить на переезд в Иркутск даже повышенным денежным содержанием. Те же, кто сам желал занять эту пустующую должность, не могли быть назначены по разным причинам. Например, князь Гантимуров, знаток восточных языков, служил в Корпусе пограничной стражи, откуда временный перевод в контрразведку был невозможен. Ротмистр Карпотенко, новичок в жандармском корпусе, еще не обладал необходимым опытом{76}. Предлагали многим. Наконец, 8 декабря согласился 29-летний офицер Московского охранного отделения поручик Н.П. Попов{77}.

Начальник Московской охранки полковник Заварзин дал поручику блестящую характеристику как профессионалу, отметив, что в одном только 1911 году он сумел приобрести четырех "секретных сотрудников" в партии социал-демократов{78}.

Из аттестации явствовало, что поручик "настойчив, развит, вспыльчив и несколько непоследователен", имеет "казенного долгу" 55 руб. Это случайное назначение, как выяснилось позже, было необыкновенно удачным.

Контрразведывательные отделения при штабах округов должны были создаваться в условиях строжайшей тайны, так как командование считало, что они "должны, собой представлять законспирированные канцелярии и не должны иметь обнаруживающего их деятельность названия". Всем жандармским офицерам, назначенным в контрразведку, было дано право ношения армейской формы, кроме того они получали по 200 руб. "на обзаведение партикулярным платьем"{79}.

Впрочем, атмосфера секретности вокруг контрразведки рассеялась с самого начала. Например, отправляясь из Москвы в Иркутск, поручик Попов оставил сослуживцам по охранке адрес нового места службы с пометкой: "Контрразведывательное отделение". Это едва не стало причиной отстранения его от работы в отделении. Возмущенный "легкомыслием" поручика начальник штаба Иркутского округа в письме генерал-квартирмейстеру ГУГШ выразил сомнение в пригодности Попова к службе и простил его заменить. Поручику пришлось оправдываться перед начальством, но при этом трудно определить, что крылось за его словами: простодушие или издевка. Он писал: "Раскрытие тайны существования контрразведывательного отделения в Иркутске произошло не вследствие моей легкомысленности..., а исключительно по неосведомленности офицеров охранных отделений о том, что контрразведывательные органы функционируют негласно"{80}.

Как отмечалось выше, при штабах Омского и Казанского военных округов ГУГШ решило не открывать новых отделений. Эти округа руководство ГУГШ считало "внутренними", следовательно, не представлявшими интереса для иностранных разведок.

В Сибири предпочтение при устройстве контрразведки было отдано Иркутску потому, что в отличие от Омска здесь своевременно позаботились о своей рекламе. Например, штаб Иркутского округа с 1908 по 1911 гг. зарегистрировал 46 подозреваемых в шпионаже, а штаб Омского округа — только 24{81}. Оставшиеся без контрразведывательных подразделений омские и казанские генералы почувствовали себя несправедливо обойденными: ведь деятельность иностранных разведок и на территории их округов была достаточно активна. К тому же возникала большая проблема. С одной стороны, руководство борьбой со шпионажем в Омском и Казанском округах по-прежнему оставалось обязанностью местных штабов, а с другой, контрразведывательные органы создавались при штабах соседних округов и обязаны были выполнять только их приказы. Из-за этой несуразности рассыпалась едва установившаяся система борьбы со шпионажем в Западной Сибири. Начальник Томского губернского жандармского управления полковник Романов в июле 1911 г. обратился в штаб Омского округа с просьбой о выделении ему денег на оплату услуг агентов, собиравших информацию о "военно-разведочной деятельности представителей желтой расы". При этом полковник сослался на предписание штаба Омского округа от 21 июля 1908 г. Однако, начальник штаба ответил, что больше не может выделять средства на подобные расходы. Озадаченный отказом жандарм пожаловался на военных в Департамент полиции. Директор Департамента направил начальнику Генштаба генералу Жилинскому запрос о том, в какой степени "подлежат исполнению" подобные требования{82}.

Генерал дал дипломатично-невразумительный ответ чинам МВД, зато Особое делопроизводство ГУГШ специальным письмом разъяснило штабу Омского округа, что отныне "ввиду сформирования контрразведавательного отделения при штабе Иркутского округа... содействие жандармских управлений по приисканию агентов отпадает"{83}.

Надеясь, что еще не все потеряно, начальник штаба Омского округа генерал Ходорович попытался убедить генерал-квартирмейстера ГУГШ Данилова в том, что штаб округа не менее прочих нуждается в контрразведывательном органе. В письме 5 августа 1911 г. генерал Ходорович напоминал генерал-квартирмейстеру ГУГШ о том, что еще в 1908 г. по просьбе ГУГШ штаб округа одним из первых в России создал "систему наблюдения за военными разведчиками", в которую вовлек жандармскую и сыскную полиции западносибирских губерний. Теперь же выясняется, что вся работа была напрасной, хотя очевидно, что одно контрразведывательное отделение не справится со своими задачами на всей территории Сибири. "Борьба со шпионажем, между прочим,- писал генерал Ходорович,- основана на постоянных, тщательных и непрерывных наблюдениях во всех местах, где вероятно пребывание и появление шпионов, что возможно только при непосредственной близости и тесной связи штаба с местностью, где работают агенты"{84}. Как теперь должен поступить штаб округа: прекратить всякую борьбу со шпионажем, либо ГУГШ подскажет иной вариант? 4 октября пришел ответ генерал-квартирмейстера ГУГШ: "...учреждение при штабе Омского военного округа контрразведывательного отделения не представляется возможным". Главную причину генерал Данилов объяснил следующим: "отсутствие должного опыта ...побуждает ГУГШ отнестись в первое время весьма осторожно к организации контрразведывательных отделений, открывая таковые лишь в тех военных округах, в которых иностранное военное шпионство проявилось в последнее время с особой силой"{85}. По мнению ГУГШ, штабу Омского округа следовало самостоятельно продолжать борьбу со шпионажем, передавая наиболее важные дела Иркутской контрразведке. Таким образом штаб Омского округа оказался в двусмысленном положении. Наблюдение за иностранцами нужно было вести как и прежде, собственными силами, но уже без надежды на помощь жандармов, на оплату услуг агентуры которых ГУГШ денег больше не давал. Еще одно негативное следствие объединения двух округов состояло в том, что эффективность борьбы со шпионажем на территории Омского округа попадала в прямую зависимость от того, сочтет нужным или нет распылять свои силы Иркутская контрразведка.

Итак, к середине декабря 1911 г. формирование контрразведывательных отделений было завершено. Впервые в России была создана сеть региональных органов контрразведки, действовавших на постоянной основе.

^ 2. Совершенствование методов противодействия иностранным разведкам на территории Сибири

ГУГШ, видимо, с первых же месяцев деятельности контрразведывательных отделений ожидало наката лавины победных рапортов о разоблачении шпионских организаций, но ничего подобного не произошло. Наоборот, количество арестов лиц, заподозренных в шпионаже, сократилось. Если с января по июль 1911 г. в России были арестованы 18 чел., то за полугодие, истекшее после открытия контрразведывательных отделений, под стражу были взяты только 8 подозреваемых. Пятеро из них были арестованы на территории Варшавского военного округа, по одному в Киевском, Туркестанском и Приамурском округах{86}.

Складывалось впечатление, что на остальной территории России с появлением контрразведывательных органов борьба со шпионажем прекратилась вовсе. Например, в 1911 г. до сформирования контрразведки при штабе Иркутского военного округа в Восточной Сибири были арестованы трое подозреваемых в шпионаже, а за тот же срок после открытия отделения — ни одного.

Налицо был явный спад результативности контршпионажа в империи. Объясняется он двумя причинами. Первая состояла в том, что появление контрразведывательных учреждений в России заставило иностранные разведки спешно перестраивать свою работу и действовать, хотя бы на первых порах, более осторожно. Так, в отчете австрийского разведывательного бюро военному министру Австро-Венгрии генералу Ауффенбергу (документ был получен русским Генштабом агентурным путем) говорилось о результатах деятельности на территории России в 1911 г.: "общий итог работы должен быть признан, по сравнению с предшествующими годами, неудовлетворительным". Свои неудачи австрийцы объясняли появлением в России "военно-полицейского надзора", что вызвало прекращение деятельности почти половины их агентов-наблюдателей в приграничных районах. Стало опасно посылать в Россию офицеров для выполнения тайных рекогносцировочных работ, вдвое возросла стоимость услуг сохранившейся агентуры{87}.

Второй причиной снижения эффективности борьбы со шпионажем в России стало вполне естественное отвлечение внимания руководителей контрразведки на преодоление организационных трудностей, сопровождающих всякое новое дело. В ГУГШ все это понимали, но, тем не менее были озабочены внезапно обозначившимся кризисом и искали пути его преодоления.

Поскольку каждое контрразведывательное отделение действовало автономно, ГУГШ могло контролировать их работу одним только способом: обязав генерал-квартирмейстеров окружных штабов ежемесячно пересылать в Особое делопроизводство сводки агентурных сведений, полученных каждый отделением.

Сводка представляла собой стандартный бланк (чаще — несколько) с тремя графами: "Число полученных сведений", "Краткое содержание сведений", "Принятые меры". При заполнении бланка в центре начальник отделения указывал кличку секретного сотрудника, и ниже — в хронологическом порядке излагалась информация, поступившая от него и действия контрразведки, предпринятые на основании этих сведений. Начальники контрразведывательных отделений обязаны были через старших адъютантов окружных штабов предоставлять эти материалы генерал-квартирмейстерам, которые несли ответственность за состояние разведки и контрразведки в округе. Но, как правило, генерал-квартирмейстер, не разбираясь в тонкостях специфически полицейской работы, даже и не пытались вникать в детали отчетов контрразведки, верили на слово начальникам отделений, фактически оставляя их без контроля. И только искушенные в разведке специалисты Особого делопроизводства способны были определить по агентурным сводкам реальное состояние хода борьбы со шпионажем в конкретном округе.

Первую сводку агентурных сведений начальник контрразведки Иркутского военного округа ротмистр Куприянов передал командованию только в январе 1912 года. В рапорте окружному генерал-квартирмейстеру он оправдывал свое молчание так: "… агентурные сводки за прошлые месяцы не представлял, во-первых, потому что деятельность агентуры только направлялась, а во-вторых, что сведения сотрудников за этот период… крайне неопределенные"{88}.

Судя по этой сводке, во всей Сибири, за 5 месяцев Иркутская контрразведка сумела обзавестись лишь тремя секретными сотрудниками, которые дали весьма несущественные сведения о 27 иностранцах{89}.

Как явствует из содержания этих сведений, агенты "Офицер", "Восточный", и "Шилка" не утруждали себя целенаправленным поиском, а доносили начальству о тех фактах, что сами собой попали в их поде зрения. Например, "Восточный" поведал о том, что в Иркутске японский поручик Х. Мичи живет в маленькой комнате, платит за нее со столом 42 рубля…и занимается исключительно изучением русского языка"[90}. "Офицер" доносил:…в Верхнеудинске проживает японец Хири Хара, часовых дел мастер. Все японцы его уважают". Против этого "ценного" сообщения в графе "Принятые меры" ротмистр Куприянов глубокомысленно вписал: "Принято к сведению"{91}.

Строить сколько-нибудь планомерную контрразведывательную работу, опираясь на эти зарисовки, конечно же, было невозможно. Пожалуй, единственным полезным было сообщение агента "Шилка" о том, что в Чите фотограф японец Амацу берет с солдат за снимки вдвое меньше денег, чем другие фотографы. Он ловко втягивает солдат в разговор и узнает от них номера частей, фамилии командиров и т. д. Этот же Амацу содержит и публичный дом, где подобными расспросами занимаются женщины. Информация требовала немедленных действий. Но и здесь ротмистр оплошал. Он приказал агенту установить наблюдение за японцем и "выяснить нижних чинов, посещающих его заведение", а ведь это десятки человек! Полная бессмыслица. На полях сводки кто-то из офицеров Особого делопроизводства не удержался и написал: "Казалось бы, проще всего запретить воинским чинам посещение этих заведений".

Итог полугодовой работе контрразведки штаба Иркутского округа подвел генерал Монкевиц, выведя своим бисерным почерком на первом листе сводки: "Итоги плачевные"{92}.

Последующие отчеты Иркутской контрразведки были еще менее содержательны. Апрельскую сводку 1912 г. генерал Мевкевиц приказал вернуть в Иркутск, как "абсолютно пустую".

26 мая 1912 года начальник штаба Иркутского военного округа генерал С.Д. Марков получил от генерал-квартирмейстера ГУГШ письмо, в котором говорилось: "…сводки агентурных сведений Иркутского контрразведывательного отделения свидетельствуют о весьма малом развитии деятельности названного отделения, как абсолютно взятой, так и в сравнении с деятельностью прочих учреждений того же профиля"{93}.

К лету 1912 года контрразведывательные отделения в других военных округах уже вышли из периода "младенческой беспомощности" и развили бурную деятельность. Были раскрыты и обезврежены крупные германские агентурные организации в Варшавском и Виленском округах{94}. На Кавказе был задержан германский подданный Георг Аббе, при попытке сделать рисунки фортов Михайловской крепости{95}. Каждое контрразведывательное отделение спешило продемонстрировать свое усердие. Благо, иностранные разведки предоставляли им массу возможностей отличиться. Даже в Туркестане весной 1912 года местная контрразведка задержала японского наблюдателя. Некий Тойчи Вейхара два месяца кряду разъезжал по среднеазиатским городам, собирая информацию о расположении войск, состоянии дорог и тому подобных вещах{96}. И только контрразведывательные отделения Московского и Иркутского окружных штабов, обеспечивавшие безопасность четырех гигантских "внутренних" округов империи почти за год работы не выявили ни одного факта шпионажа. Столичное начальство считало, что причиной тому служит либо нерасторопность контрразведки, либо отсутствие иностранных шпионов в этих округах. Но больше всего петербургских генералов мучила мысль о напрасных расходах на содержание бесполезных учреждений. Почти по-дружески, хотя и в официальном письме, генерал-квартирмейстер ГУГШ Данилов просил начальника штаба Иркутского округа генерала Маркова сообщить "вполне откровенно", является ли бездействие контрразведки его штаба временным или же "наличие контрразведывательного отделения… вообще является излишним" для Иркутского и Омского военных округов{97}.

Генерал Марков даже слегка обиделся, и, не принимая дружеского тона, в ответном письме твердо заявил: "… необходимость контрразведывательного отделения при моем штабе не подлежит никакому сомнению, раз опытом доказано, что безопасность государства требует неустанной борьбы с иностранным шпионажем"{98}.

Хорошо, но в таком случае, где доказательства присутствия этой борьбы в Сибири? Генерал Марков потребовал разъяснений от своего начальника контрразведки. Из доклада ротмистра Куприянова вырисовывалась нечто несуразное: с одной стороны, контрразведывательная работа в Сибири велась активно, с другой — надеяться на успех в этой работе было нельзя. Формально контрразведка в Иркутском и Омском военных округах велась систематически. К июню 1912 года была "поставлена" секретная агентура в наиболее важных городах Сибири. На контрразведку в Иркутске работали 5 агентов, в Благовещенске — 3, в Чите — 2, по 1 в Омске и Сретенске. Один сотрудник был командирован на постоянную работу в китайский город Чанчунь. Кроме секретных сотрудников, получавших плату за услуги, имелись и неофициальные помощники. Например, некоторые служащие мобилизационного отделения Забайкальской железной дороги не дали согласия на официальное сотрудничество с контрразведкой, но в то же время, регулярно сообщали туда обо всем, что происходило на дороге{99}.

За корреспонденцией иностранцев в почтовых конторах сибирских городов также был установлен контроль. Агенты контрразведки следили за проезжими иностранцами. Всего под агентурный контроль в Сибири были взяты 104 человека, заподозренных в шпионаже.

Может показаться странным, что все эти меры не дали ощутимых результатов. Однако бесплодность всех усилий была предопределена заранее, и борьба со шпионажем была обречена на неудачу. Тому имелось несколько причин. Во-первых, перед контрразведкой была поставлена заведомо недостижимая цель — нейтрализовать японскую агентуру в Сибири. Во-вторых, ГУГШ и штаб округа исходили из ошибочного тезиса о том, что только японская разведка может активно работать на территории сибирских округов. И, в-третьих, зарубежная разведка Омского и Иркутского военных округов действовала крайне неэффективно и практически ничем не могла помочь контрразведке.

Рассмотрим более подробно эти причины. Штаб Иркутского округа, вероятно, находясь, все еще под влиянием впечатлений итогов войны с Японией, сконцентрировал внимание на поиске агентов японской разведки. К возможности активного шпионажа со стороны других государств в Иркутске относились скептически. Начальник штаба генерал Марков ранней весной 1912 года следующим образом объяснял свою позицию: "Ввиду нынешней смуты в Китае, государству этому не до насаждения сети шпионажа у нас и единственным соседом, правда крайне предприимчивым в этом деле, остается Япония…"{100}.

Подобное заключение было небезосновательным. За период 1908-1911 гг. из 46 человек, взятых на учет штабом Иркутского округа по подозрению в шпионаже, 38 были японцами. Этим и объясняется "японофобия" иркутян. Но зато в списках подозреваемых, составленных штабом Омского военного округа за тот же период, из 26 человек только 7 были японцами, а кроме них были зарегистрированы китайцы, корейцы, англичане, персы и русские{101}. Если Иркутский округ, быть может, в эти годы и являлся полем деятельности преимущественно японской разведки, то на территории Омского округа вполне очевидно пересечение разведывательных интересов нескольких государств. Это не следовало упускать из внимания. Однако, поскольку контрразведка была учреждена при штабе Иркутского округа, именно его взгляды и легли в основу организации контршпионажа во всей Сибири. Важно отметить одну особенность. Иркутские военные, выдвигая на первый план противодействие японцам, в то же время были убеждены в невозможности добиться сколько-нибудь серьезных успехов в этом направлении.

Было ясно, что методы работы японской разведки в тыловых сибирских округах отличны от тех, которые она использовала в приграничном Приамурском военном округе. На его территорию японская разведка засылала с расположенных вблизи русской границы баз своих агентов-наблюдателей. Они, проникая на относительно небольшие расстояния вглубь российской территории, следили за перемещением войск, составляли планы оборонительных систем и т.д. Разведчики этой категории в основном и попадали в руки властей. Чаще задержания агентов осуществлялись благодаря бдительности часовых, нежели вследствие специальных полицейских операций. Через арестованных наблюдателей (или благодаря слежке за ними) иногда контрразведке удавалось выйти на отдельные звенья стационарной агентурной сети. Поэтому контрразведывательная работа в Приамурском, впрочем, как и в других приграничных округах России, базировалась на защите наиболее важных объектов и неизменно давала результаты.

Иначе необходимо было строить работу в тыловых округах империи — Московском, Казанском, Омском и Иркутском. Там иностранные разведки, в том числе и японская, не могли столь же широко использовать массу наблюдателей, зато они располагали в этих округах работоспособной, хорошо законспирированной, хотя и крайне малочисленной, агентурой. Например, как явствует из отчета разведывательного бюро Австро-Венгерского Генштаба, в 1911 году оно сумело с помощью агентуры получить из штаба и управлений Казанского военного округа 252 документа, кроме того, из штабов Оренбургской, Казанской и Самарской территориальных бригад — еще 416 секретных документов. Правда, сами австрийцы оценили эти материалы как "не представляющие большого интереса", но их число характеризует интенсивность работы агентуры{102}.

Обнаружить подобную агентурную сеть властям было трудно. Имея в виду эту особенность, начальник штаба Иркутского округа докладывал в ГУГШ: "разведывательная деятельность на территории Иркутского и Омского округов… проявляется не столь интенсивно, как в Приамурье{103}. В Сибири не было крепостей, способных привлечь к себе внимание агентуры иностранных государств, "…a значит, — делал вывод генерал Марков, — разведка может вестись в такой неуловимой форме, что изобличить ее и изловить разведчиков с поличным чрезвычайно трудно, а потому не удается{104}.

Подобное обстоятельство, казалось бы, требовало от сибиряков поиска адекватных методов борьбы со шпионажем, но никакой инициативы они не проявляли. Начальник контрразведывательного отделения ротмистр Куприянов считал, что вся деятельность японцев направлена на собирание сведений, которые могут быть получены от "любого солдата, приносящего белье в японскую прачечную или зашедшего в японскую фотографию или публичный дом"{105}. Полученную таким образом отрывочную информацию руководители местных японских обществ передавали чиновникам Владивостокского консульства, регулярно совершавшим объезд городов Сибири. Благодаря своей примитивности, эта организация шпионажа исключала какой-либо риск для собирающих сведения агентов и была практически неуязвима для контрразведывательных акций. Внедрить сотрудника контрразведки в закрытые японские общества было невозможно, а наружное наблюдение за официальными руководителями обществ, тайный просмотр их корреспонденции результатов не давали.

Поэтому Иркутская контрразведка придерживалась тактики пассивного наблюдения. Начальник отделения ротмистр Куприянов объяснял свои методы генерал-квартирмейстеру: "…работа вверенного мне… отделения сводится к тщательному агентурному и наружному наблюдению за лицами, заподозренными в шпионской деятельности и к созданию с помощью агентуры такой обстановки, при которой деятельность эта явилась бы затруднительной…{106}.

Ротмистр преувеличивал свою значимость. Он нисколько не мешал японской разведке, тем более, что его вялые попытки приобрести агентов среди живших в Сибири японцев окончились неудачей.

Разведка сибирских военных округов ничем не могла помочь борьбе с японской агентурой. Во-первых, зоной ответственности разведотделений Омского и Иркутского округов была территория Китая и Монголии. Разведку в Японии и Корее вели ГУГШ и Приамурский военный округ. Во-вторых, к 1912 году, несмотря на постоянные требования ГУГШ, штабы сибирских округов все еще не имели собственной негласной агентурной сети за границей. Частично потребность штабов в развединформации покрывалась за счет нелегальной агентуры ГУГШ, действовавшей в Манчжурии, Корее и Японии. Поэтому Омский и Иркутский окружные штабы очень поздно обнаружили присутствие китайской разведки в Сибири, хотя и должны были наблюдать за Китаем, а тем более, ничего не знали о работе японских разведцентров, помимо того, что сообщало им ГУГШ"{107}.

Нельзя оставить без внимания и еще одно обстоятельство. Формирование контрразведки при штабе Иркутского округа неизбежно повлекло за собой концентрацию ее главных сил в Восточной Сибири. Омский военный округ (Западная Сибирь), входивший также в район Иркутской контрразведки, на деле остался без контрразведывательного прикрытия. В то же время ГУГШ не снимало со штаба Омского округа обязанности борьбы со шпионажем в Западной Сибири.

В ответ на все просьбы штаба о помощи и жалобы на несправедливость, ГУГШ предлагало установить тесное сотрудничестве со штабом Иркутского округа.

Но сотрудничество не складывалось. В штабе Иркутского округа на первое место ставили организацию борьбы со шпионажем в Восточной Сибири. Из 13 агентов, работавших к июню 1912 г. на Иркутскую контрразведку, лишь 1 находился на территории Омского военного округа, остальные действовали в Иркутске и городах Забайкалья. Весь наличный штат офицеров и наблюдательных агентов контрразведывательного отделения был сосредоточен в Иркутске.

В штабе Иркутского округа считали, что Омск особого интереса "в смысле розыска" представлять не может, так как там "совершенно нет желтолицых иностранцев", а штаб Омского округа вполне "обслуживается" работающим там агентом{108}.

К середине 1912 г. контрразведывательная работа в Сибири окончательно зашла в тупик. Начальник Иркутской контрразведки вполне с этим смирился и предупреждал командование округа: "...ожидать конечных результатов работы агентуры, указанных в § 2 "Инструкции начальникам контрразведывательных отделений" (привлечения к суду уличенных в шпионаже — Н.Г.), по крайней мере, в ближайшем будущем нельзя"{109}.

Между тем в 1911-1914 гг. иностранные разведслужбы продолжали планомерно расширять свои операции в России. Австро-Венгрия значительно увеличила ассигнования на разведку. По сведениям ГУГШ, ежегодный прирост расходов австрийского Генштаба на разведывательные цели составлял 800 тыс. крон. 62% этой суммы выделялось на финансирование операций в России. Существенно была усовершенствована структура Эвиденц бюро — центра австро-венгерской разведки — возросла численность его сотрудников. Организацией разведки в России и Сербии занималось теперь 1-е, (особое) делопроизводство Эвиденц бюро, 2-е делопроизводство занималось прочими странами, 3-е — ведало контрразведкой в самой Австро-Венгрии. Оно же поддерживало отношения с польскими и финскими сепаратистами. В виде опыта австрийцы разрабатывали систему взаимодействия с "польским элементом" для подавления русской разведки{110}. Сторонники Й. Пилсудского помогали австрийцам вести разведку в России. Так, в 191 г. о положении в Варшавском военном округе Эвиденц бюро получило 187 оплаченных донесений от своей агентуры и 421 — бесплатное от "польских патриотов". О положении дел в Киевском военном округе получено было 109 оплаченных донесений и 217 донесений, оплаченных польским комитетом во Львове{111}.

В начале 1911 года Генеральный штаб Австро-Венгрии ввел в действие "Инструкцию разведывательной службы в мирное время". Один из ее авторов писал: "Весь известный нам в то время опыт разведывательной работы прочих государств был использован нами в качестве вспомогательного материала. Кроме того, мы приложили все усилия к сохранению единообразного сотрудничества всех гражданских властей с военной разведывательной властью"{112}.

По планам австрийской разведки предполагалось иметь агентурную сеть не только в приграничных, но и во всех военных округах России, включая сибирские. Военное ведомство Австро-Венгрии стало пользоваться услугами международной организации "Бельгийское агентурное бюро". В 1911 г. агенты этого бюро добыли 11 сверхсекретных документов, касавшихся оперативных и мобилизационных планов Черноморского флота, а также 23 "смотровых" отчета по состоянию войсковых частей Московского и Одесского округов{113}. 2 апреля 1912 г. секретное совещание высшего командования, проходившее в Вене под председательством эрцгерцога Франца-Фердинанда, предложило ассигновать "на усиление рабочих средств" Бельгийского агентурного бюро еще 500 тыс. крон{114}.

Развивалось сотрудничество разведок Германии и Австро-Венгрии. Германская разведка была проведена по учетным документам Эвиденц бюро как "источник № 184"{115}. Летом 1911 г. германский Генштаб передал австрийцам "отлично исполненную рекогносцировку части Ковно-Лонжинского шоссе, копии "добровольных анонимных корреспонденций", полученные из Туркестана. Также германцы передали союзникам сводку сведений о политических настроениях войск Варшавского, Одесского, Виденского, Петербургского и Приамурского военных округов, Балтийского и Черноморского флотов. Полученные сведения указывали на "ничтожное по составу и распадающееся состояние военно-политических организаций" в западных округах и на Черноморском флоте, и, наоборот, на достаточно обширные размеры военно-политических организаций" в Московском, Петербургском, Туркестанском округах. Именно там, как предполагалось, в ближайшем, 1912 году, возможен "ряд политических событий"{116}. Только в 1913 г. на оплату сведений, полученных от германской разведки, австрийцы израсходовали 23700 крон{117}.

Сведения о германской военной разведке, которыми располагало ГУГШ в этот период, по-прежнему были скудны и отрывочны, но даже и они давали представление о внушительных размерах её деятельности на территории империи. Вблизи русских границ германская разведка имела 5 крупных центров: в Кенигсберге, Алленштейне, Данциге, Познани и Бреслау. Начальник контрразведывательного отделения штаба Московского военного округа подполковник князь В.Г. Туркестанов осенью 1912 г., сумел раздобыть сведения об одном из них — разведцентре I армейского корпуса в Кенигсберге. Согласно полученным данным, возглавлял центр майор Блек фон Шмеллинг. Под его началом были 6 офицеров, руководивших агентурой в России{118}.

Продолжала свою работу в России японская разведка. Например, к 1911 г. ею был составлен "военно-статистический" обзор тихоокеанского побережья империи и дано подробное описание пунктов, удобных для высадки десанта{119}.

Период 1911-1914 гг. характеризовался не только нарастанием интенсивности разведывательных операций, не и увеличением числа государств осуществлявших разведку в России. Например, Швеция, еще в 1909 году не имела вообще разведслужбы, а в 1912 г. уже активно вела разведку на территории Российской империи. Русская контрразведка вынуждена была постоянно приспосабливаться к "почерку" иностранных спецслужб. Характеризуя методы работы шведской разведки, штаб Санкт-Петербургского военного округа подчеркивал, что она пытается копировать приемы германцев и потому, пользуется услугами женщин-агентов. Однако шведы внесли некоторые изменения. Из своего опыта они вывели, что подобных агентов можно использовать не более 2-3 раз, т. е. до тех пор, пока женщины, оказывающие услуги разведывательного характера, отчетливо не сознают сути поручений и связанного с ними риска{120}.

Это могло означать, что шведская разведка делает ставку на дилетантов — "почтальонов", редко посещавших Россию, следовательно, не привлекавших к себе внимание полиции. Такие агенты могли выполнят только простейшие задания, но их многочисленность компенсировала низкую квалификацию.

Также шведы использовали одновременную отправку в Россию больших партий своих офицеров. Военный агент в Дании, Швеции и Норвегии капитан П.Л. Ассанович 28 ноября 1912 года представил ГУГШ солидный список выехавших за 3 месяца в Россию шведских офицеров. Капитан объяснил этот массовый заезд "окончанием полковых сборов во всей армии и почти полным прекращением всяких занятий в пехоте, вследствие роспуска рекрут…" Поэтому 260 шведских офицеров отправились в Россию "изучать язык" до весны 1913 года{121}. Все они рассредоточились по городам Европейской России и властям наблюдать за ними было крайне сложно.

Но в этот же период обозначились и некоторые благоприятные для России изменения в работе иностранных спецслужб. В частности, с 1911 года медленно начинает снижаться в России активность британской разведки, меняются цели её работы. В Лондоне перестали причислять Россию к группе первоочередных противников. Британская разведка, как и спецслужбы других государств в эти годы пребывала в состоянии перманентной реорганизации. В 1912 году разведка ГУГШ через свою агентуру получила списки сотрудников Управления военных операций Британского военного министерства. ГУГШ также выявило структуру этой организации и новые цели, поставленные перед ее подразделениями. Отдел МО3, как следует из этих документов, теперь занимался сбором информации только о союзных и нейтральных государствах, к которым относились теперь Франция, Дания, Китай, Япония, Бельгия — и Россия{122}.

Итак, разведки наиболее вероятных европейских противников России — Австро-Венгрии, Германии в 1912-1914 гг. начали уделять возрастающее внимание тыловым военным округам России, в том числе Иркутскому и Омскому. Это объясняется, прежде всего, изменением внешней политики России. С 1912 года царское правительство инициирует дальнейшее расширение русско-французских военных обязательств, а заодно, пытается подучить официальное заверение Лондона о поддержке России в случае общеевропейского конфликта{123}.

Под влиянием нараставшей напряженности в мире (гонка вооружений, Агадирский кризис, балканская сумятица, Синьхайская революция в Китае и т. д.) Россия отказалась от попыток удержаться в стороне от англо-германского конфликта и, по-видимому, поставила перед собой задачу выиграть время для наращивания вооруженных сил и укрепления связей с Англией и Францией{124}.

Вмешательство России в монголо-китайский конфликт и прокладка второй линии стратегической Транссибирской магистрали, увеличивавшей ее пропускную способность, а значит — и военную мощь империи в Азии, подстегнули интерес Германии и Австро-Венгрии к Сибири, о которой, видимо, их разведслужбы, имели пока крайне скудные сведения. В частности, судя по отчетам Эвиденц бюро, до 1912 года в австрийском Генштабе не имели разведывательной информации только по двум военным округам России — Омскому и Иркутскому. Это вынуждало австрийскую разведку искать способы организации агентурного "освещения" Сибири.

В марте 1912 года к начальнику Иркутского ГЖУ обратился недавно приехавший в Сибирь из Москвы студент, который рассказал о своей необычной переписке с одной австрийской графиней. Осенью 1911 г. в московской газете "Русское слово" было опубликовано объявление графини Карлы Кутской, которая намеревалась совершить путешествие по Сибири. Графиня просила откликнуться "желающих ей сопутствовать". Студент, и без того собиравшийся по делам в Сибирь, решил воспользоваться приглашением графини, чтобы немного подзаработать. Он отправил письмо по указанному в газете адресу, предложив себя в качестве попутчика. В завязавшейся переписке студент узнал, что графиня "ведет образ жизни с приключениями и предприятиями рискованными, при которых сопровождающие ее должны быть тверды и непоколебимы, но при этом веселятся и живут в свое удовольствие"{125}.

Молодого человека настойчиво приглашали для личного знакомства с графиней в Вену и даже выслали на дорогу деньги. Получив их, студент прервал переписку и уехал в Сибирь один. Однако в Иркутске его настигло очередное письмо из Австрии , теперь уже за подписью некоего Н. Артоляса, который сообщал, что графиня путешествовать не будет, но "весьма интересуясь Россией и особенно Сибирью, просит сообщить ей кое-какие сведения об этом крае". Видимо, изрядно перетрусив, студент ответил Артолясу и поинтересовался, что желает знать графиня. Вскоре он получил послание, в котором Н. Артоляс от своего имени, больше не упоминая о графине, четко сформулировал интересовавшие его вопросы. Первый. Произошло ли увеличение личного состава частей, расположенных вдоль монгольской границы и в каком размере? Второй. Насколько успешно идет прокладка второго пути Сибирской железной дороги, и на каком протяжении он сооружен? Третий. Увеличены ли караулы на Сибирской железной дороге? И последний. Какие войска стоят в Монголии?

Вероятно, чтобы поддержать творческую активность студента ему, теперь уже из Софии анонимный доброжелатель выслал еще 300 франков. Сообразив, что продолжение переписки может закончиться крупными неприятностями, студент отправился в жандармское управление{126}.

Жандармы передали дело Иркутской контрразведке. Перед русскими военными открылась прекрасная возможность регулярно снабжать австрийскую разведку дезинформацией, своевременно выявлять ее планы относительно Сибири и, быть может, выйти на австрийскую агентурную сеть в России. Но все это начальника Иркутской контрразведки ротмистра Куприянова не привлекало, скорее, неожиданно возникшая проблема только нарушила его самоуверенную безмятежность. В соответствии со своими принципами, ротмистр ограничился наблюдением за студентом{127}.

Только ГУГШ по достоинству оценило это случайное событие. Генерал Монкевиц забрал дело из ведения штаба Иркутского округа, и сам взялся за его разработку. К сожалению, по архивным материалам не удалось проследить, чем завершилась операция. Случайно обнаруженной попытке австрийцев "поставить" агентуру в Сибири ГУГШ придало большое значение, о ней было доложено военному министру директору Департамента полиции и министру внутренних дел.

И вот, несмотря на то, что рост интереса иностранных разведок к Сибири стал очевиден даже Петербургу, Иркутская контрразведка практически бездействовала, ГУГШ требовало активизировать работу, и главное — изменить методы.

Спустя год после формирования Иркутского контрразведывательного отделения, его начальнику наконец-то пришла в голову простая и здравая мысль: рассредоточить офицеров и штатных наблюдателей по городам Сибири, а не держать всех вместе в Иркутске. Ротмистр Куприянов важно преподнес начальнику штаба округа это незатейливое новшество как плод долгих размышлений. Действительно, если все чины контрразведки находятся в Иркутске, то руководство и направление деятельности существующей агентурной сети, возможно лишь путем переписки. Частые командировки заведующих агентурой чинов отделения затруднены ввиду больших расходов. Переписка же не может заменить личного руководства деятельностью сотрудника, а временные приезды заведующего агентурой лица, дававшие сотруднику указания, не всегда достигают цели, вследствие частых перемен в состоянии наблюдаемых лиц"{128}.

Поэтому в октябре 1912 года на "постоянное жительство" в Красноярск был командирован помощник начальника отделения шштаб-ротмистр Попов. Ему были выделены 4 наблюдательных агента в помощь, которых он рассадил по одному в Новониколаевске, Томске, Омске и Красноярске{129}. Чиновник для особых поручений ротмистр Стахурский был командирован в Читу также с четверкой младших агентов{130}.

Стахурскому была передана секретная агентура в Чите, Сретенске, Нерчинске и Верхнеудинске, Попову — в Томске, Омске, Петропавловске и Красноярске. Начальник контрразведки вполне обоснованно надеялся, что этим "самое приобретение агентуры... облегчится, так как для приобретения сотрудника необходимо знание города, условий жизни в нем, знакомства, что при временных приездах осуществить затруднительно"{131}.

ГУГШ настаивало на том, чтобы помощник начальника контрразведки постоянно находился в Омске при штабе округа, но в Иркутске по-прежнему считали, что Омск "особого интереса в смысле розыска представлять не может, а окружной штаб в случае нужды обойдется своими силами"{132}. Кроме того, Омск, как считали в Иркутске, удален от других городов Западной Сибири и командированный туда офицер контрразведки не сможет эффективно руководить агентурой в других городах региона{133}.

Благодаря рассредоточению сил контрразведывательного отделения не только увеличилась зона его операций, но и находившиеся ранее под повседневным контролем начальника отделения офицеры получили возможность проявить собственную инициативу. С осени 1912 года акцент в деятельности сибирской контрразведки смещается с бесплодного наблюдения за "подозрительными" на активные наступательные методы контршпионажа — внедрение агентов в японские разведцентры на территории Манчжурии и ближайшее окружение губернаторов китайских провинций, граничивших о Россией. Успех в этом деле зависел от умелого подбора руководителями контрразведки непосредственных исполнителей — секретных и рядовых — службы наружного наблюдения — филеров. Оказалось, что найти честных и способных агентов крайне сложно. Эта проблема затрудняла работу всех контрразведывательных отделений России.

Изначально предполагалось, что отделения контрразведки будут действовать негласно, а их сотрудники обязаны будут хранить в тайне свою причастность к контрразведке. Таким образом, ГУГШ надеялось обеспечить скрытность наблюдения за подозреваемыми. Однако иностранные разведки быстро узнали о появлении в России специальных органов для борьбы со шпионажем, причем эту информацию они получили от самих сотрудников контрразведывательных отделений. Так, к концу ноября 1911 года разведки Германии, Австро-Венгрии знали практически все о контрразведывательных отделениях западных военных округов России, включая имена их сотрудников. В отчете австрийской разведки за 1911 г. говорилось: "Составлен план-регистр распределения по Варшавскому округу нового военно-полицейского наблюдения с некоторыми данными по вопросу о намеченном Варшавским военно-полицейским бюро порядке работы"{134}. Такие же "планы-регистры" были составлены по Киевскому, Виленскому и Одесскому округам{44}. Как установило позже ГУГШ, все эти сведения противник получил "путем сравнительно ничтожных подкупов" непосредственно самих агентов контрразведки. Австрийская разведка пришла к обидному для русских, но справедливому выводу о "неразборчивом комплектовании наблюдательных сил русских военно-полицейских бюро"{135}.

10 августа 1912 года ГУГШ направило генерал-квартирмейстерам военных округов письма с просьбой "сделать распоряжения относительно возможно строгого подбора состава агентов контрразведывательных отделений"{136}. Собственно необходимости в этом напоминании не было. Начальники отделений и сами прекрасно понимали значение правильного выбора агентов, но определить ценность каждого можно было только на деле.

Наблюдательные агента контрразведывательных отделений, в отличие от унтер-офицерского состава Корпуса жандармов, не считались военнослужащими, их действия не были регламентированы уставом. Даже младшие наблюдательные агенты контрразведки пользовались большой свободой действий. Им нередко приходилось самостоятельно выбирать объекту наблюдения, руководствуясь интуицией и опытом, не ожидая указаний начальства. Тринадцатый параграф "Инструкции начальникам контрразведывательных отделений" утверждал: "... роль филера в контрразведке не ограничивается наружной прослежкой, но зачастую вызывает необходимость в сыскных приемах, даже в беседах с подозреваемыми лицами…"{137}. Поэтому рядовой сотрудник должен был обладать достаточно высоким уровнем интеллекта и навыками сыскной работы. Найти людей, соответствовавших этим требованиям, было трудно. Как следствие, подбор агентов был случайным, часто среди них попадались проходимцы, прельстившиеся высоким жалованием. Это обуславливало вредную для дела частую сменяемость наблюдательного состава отделений. Например, начальник Варшавского отделения ротмистр С.В. Муев 16 мая 1913 года представил Особому делопроизводству ГУГШ список лиц, уволенных им со службы за полтора года. Оказалось, что состав отделения полностью обновился. По штату в отделении числилось 14 агентов-наблюдателей, а за указанное время ротмистр уволил 17, в том числе двух за шантаж, и ложные сведения, одного — за злоупотребление властью, остальных — "по болезни" и добровольному желанию{138}.

К 1 января 1914 г., т. е. за два с половиной года работы из Иркутского контрразведывательного отделения были уволены 26 агентов и секретных сотрудников"{138а}.

В Сибири найти хорошего агента для контрразведки было непросто. Начальник штаба Иркутского округа, по этому поводу докладывал генерал-квартирмейстеру ГУГШ: "…на месте подходящих людей почти нет, приходится некоторых служащих выписывать из Европейской России. Трудность приобретения агентуры в отделении усугубляется еще тем, что в этом деле приходится считаться с японским, китайским и корейским языками, знание которых почти не встречается среди лиц европейского происхождения, без знания же этих языков сотрудники могут выполнять лишь филерские обязанности"{139}.

Сам начальник Иркутской контрразведки вплоть до лета 1912 года высоких требований к своим сотрудникам не предъявлял. Руководствуясь собственным мнением о том, что контрразведывательная работа заключается преимущественно в "вещательном надзоре", он только это и вменял в обязанность филерам и секретным сотрудникам. Естественно, контролировать, таким образом всю Сибирь одному отделению, состоявшему всего из 15 служащих, было не под силу. Поэтому, не представляя себе иных методов контршпионажа, ротмистр Куприянов главной причиной малопродуктивности своей работы считал "недостаток штатных сотрудников"{140}.

Он постоянно жаловался на нехватку филеров. Действительно, случалось, что агент следил в поезде за иностранцем, а тот во время остановок на вокзалах беседовал с ожидавшими его неизвестными господами. Выяснить, кто они, как правило, не удавалось. Агент не мог бросить иностранца, а жандармы отказывались помогать в слежке{141}. При сохранении такого порядка работы необходимо было в каждом крупном городе Сибири дополнительно учредить опорные пункты контрразведки, следовательно, число наблюдательных агентов также должно возрасти. Ротмистр Куприянов предложил увеличить численность наблюдателей за счет троекратного сокращения расходов на секретную агентуру. В этом случае можно было бы без дополнительных ассигнований обзавестись 23 агентами наблюдения вместо 12 имевшихся по штату, и распределить их по 9 сибирским городам. Генерал-квартирмейстер ГУГШ не одобрил эту идею. В письме начальнику штаба Иркутского округа он разъяснял: "…хотя и упоминается, что изменения не повлекут новых ассигнований, но с этим нельзя согласиться, т.к. едва ли можно будет при развитии деятельности по контрразведке пользоваться агентурными средствам для увеличения состава отделения без ущерба делу"{142}.

Специалисты Особого делопроизводства по опыту знали, что в основе борьбы со шпионажем должно лежать широкое использование секретной агентуры, а штатные наблюдательные агенты призваны играть вспомогательную роль. В Сибири же все складывалось наоборот.

И тем не менее, весной 1912 года Иркутская контрразведка под давлением ГУГШ предприняла первые попытки приобрести агентов среди служащих Чаньчуньского бюро японской разведки. Сделать это было сложно. В бюро работали только выходцы из Восточной Азии — японцы, китайцы и корейцы. Многие из них прошли подготовку в специальной Нанкинской школе, финансируемой японским правительством, и все без исключения, прежде чем попасть в бюро, прошли не одну проверку. Русской контрразведке оставался только один способ проникнуть в бюро — склонить к сотрудничеству человека, уже состоящего на службе в Чаньчуньском бюро.

Начали издалека. Стараниями помощника начальника отделения Попова к нелегальному сотрудничеству был привлечен японский подданный, обосновавшийся в Томске. Чиновник для поручений Стахурский добился согласия на сотрудничество от "одного русского" (вероятно, это был Виктор Покровский), хорошо владевшего японским и китайским языками, а главное — жившего близ Чаньчуня{143}. Через несколько месяцев удалось достичь главной цели — завербовать одного из сотрудников японского разведбюро, но об этом ниже.

Методы привлечения людей к негласному сотрудничеству с контрразведкой были разными, но в основном сугубо прагматичными, не имевшими ничего общего с патриотизмом. Девятый параграф "Инструкции начальникам контрразведывательных отделений" напоминал о старом жандармском правиле: "Лучший способ завязки сношений с лицами, могущими оказать услуги — поставить намеченное лица в ту или иную зависимость от себя…, приняв предварительно во внимание отрицательные качества намеченного лица…"{144}.

Контрразведка привлекла к сотрудничеству (как и жандармы) людей полезных, но малопочтенных и уж отнюдь не романтических героев.

Во второй половине 1912 года помимо полутора десятков "секретных сотрудников", действовавших на территории Сибири, Иркутской контрразведке удалось обзавестись четырьмя агентами в Китае. Насколько можно установить по сохранившимся архивным документам, в Харбине работали Чии Хван Тан и Василий Грибулин, в Цицикаре — Фу Юн Чень и В.Покровский — в Чаньчуне{145}.

Успешную работу с агентурой стимулировали кадровые изменения в Иркутской контрразведке. Начальник штаба Иркутского округа, убедившись в полной некомпетентности начальника контрразведывательного отделения ротмистра Куприянова, 28 ноября 1912 года обратился в ГУГШ с просьбой назначить вместо него штаб-ротмистра Попова. С зимы 1912 года он фактически принял на себя командование отделением, хотя еще десять месяцев формально эту должность продолжал занимать Куприянов{146}.

Благодаря энергии и профессионализму Попова число секретных сотрудников постепенно увеличивалось, и главное — резко возросла ценность полученной от них информации. Напомним, что сводка агентурных сведений за октябрь — декабрь 1911 года содержала 25 донесений 3 сотрудников, т. е. в среднем — 8 донесений в месяц. Апрельская сводка 1912 года включала 4 донесения- все тех же агентов{147}. Сведения, поступавшие в эти месяцы, представляли собой простую констатацию бессвязных и малозначительных фактов.

Ежемесячные агентурные сводки с конца 1912 г. по июль 1914 года содержали в среднем 25-30 "сведений" поступавших от 5-7 агентов. Каждый из них фигурировал в сводке не чаще 5 раз. Наиболее ценную информацию давали агенты "Восточный", "Ходя", "Шилка", "Жук" и почтовые чиновники, занимавшиеся перлюстрацией. Последние не имели кличек, а изложению поступившей от них информации в сводках всякий раз предшествовала фраза: "Из совершенно секретных источников".

Благодаря информации, поступившей от агентуры в октябре-декабре 1912 года. Иркутская контрразведка сумела наконец-то задержать первых иностранных разведчиков.

24 октября 1912 года в Омске по требованию штаб-ротмистра Попова полицейский пристав арестовал китайского чиновника Джан Юна и его слугу Дуан Мэн Фу. Китайцы заявили, что едут по торговым делам из Пекина в Семипалатинск, однако, после обыска и серии допросов в жандармском управлении выяснилось, что Джан Юн на самою деле является офицером китайской армии. Среди отнятых у китайцев бумаг жандармы обнаружили предписание президента Китая Юань Пикая подполковнику Джан Юну отправиться в поездку по Сибири для сбора сведений о расположении и состоянии русских войск{148}.

28 декабря на станции Красноярск по просьбе все того же штаб-ротмистра Попова железнодорожные жандармы взяли под стражу трех китайцев, которых он заподозрил в шпионаже. Среди задержанных оказался начальник Кульджинского армейского штаба Хао Ко Цзюань. При аресте он вел себя вызывающе. Когда жандармы раскрыли его чемодан с документами, китаец попытался уничтожить несколько запечатанных пакетов. Его успокоили силой. Нервничал офицер не зря. Среди вещей Хао Ко Цзюаня были найдены 14 топографических карт с нанесенными на них метками, 3 "сплошь покрытые иероглифами" блокнота, 16 исписанных тетрадей и ряд других документов, содержание которых (после перевода на русский язык) доказывало шпионский характер поездки офицера и его спутников{149}.

Сообщения агентуры давали контрразведке обильный материал для розыскных действий по самым разным направлениям. Например, в 1913 году из донесений своих секретных сотрудников, получивший повышение ротмистр Попов знал о широко распространившейся в Восточной Сибири нелегальной продаже оружия. Он дал поручение агенту "Восточному" определить источник поступления винтовок и боеприпасов на нелегальный рынок. Под видом торговца, стремившегося заполучить партию оружия, агент через посредников предложил сделку чиновникам Иркутских артиллерийских складов. Оказалось, что у них давно отлажен механизм тайной продажи боевого оружия и в этом участвовали не только чиновники и писари, но даже офицеры{150}.

Особенно эффективны были действия зарубежной агентуры. Так, в апреле 1913 года сотрудник "Ван Ли" успешно завершил начатую Иркутской контрразведкой год назад операцию по внедрению в Чаньчуньское разведывательное бюро. Им была "приобретена "агентура" из среды японцев, служивших в этом разведцентре{151}. 27 июня 1913 года агент "Шмель" выкрал из канцелярии японского консула в Харбине секретную карту пограничных районов Китая и Монголии, составленную японскими офицерами. Карта была переправлена в штаб Иркутского округа{152}.

В ноябре 1913 года агент "Пятерка" передал контрразведке списки служащих Чаньчуньского бюро{153}. Благодаря удачно работающей агентуре контрразведка получила возможность заранее узнавать о готовящихся акциях японской разведки. Так, 28 октября 1913 года агент "Шилка" докладывал, что в Харбин из Японии прибыл некто по фамилии Такахаси и обратился к японскому консулу с просьбой о выдаче заграничного паспорта. Консул отказал и Такахаси немедленно выехал в Чаньчунь. 29 октября агент контрразведки "Чаньчунец" сообщил руководству, что к начальнику Чаньчуньского разведцентра полковнику Морита явился неизвестный японец. Они уединились в кабинете полковника и беседовали несколько часов, после чего неизвестный отправился в Харбин. Это был Такахаси. По протекции полковника Морита он, теперь уже без труда, получил паспорт для поездки в Россию{154}.

Резонно заключив, что обычным путешественникам офицеры разведки покровительство не оказывают, ротмистр Попов распорядился "учредить агентурное наблюдение за проездом Такахаси по России". Филеры взяли его под опеку на пограничной станции Манчжурия.

Как только осенью 1912 года оживилась работа зарубежной агентуры, в штаб Иркутского округа хлынула информация о китайском шпионаже в Сибири. Стало очевидным заблуждение ГУГШ и командования сибирских округов относительно пассивности китайской разведки вследствие ослабления центральной власти в самом Китае. Наоборот, из-за усиления сепаратистских настроений в Синьцзяне и Монголии президент Китая Юань Шикай, нуждавшийся в достоверной информации, стал периодически отправлять партии своих офицеров на сбор сведений о русских войсках, расположенных на границе с Монголией, на Алтае, а также в Тарбагатае. Проезжавший через Омск в сентябре 1912 года генерал Юн Хань, как было установлено позже, имел задание "обследовать в военном отношении" территорию Степного края и, особенно, Семипалатинской области{155}.

С конца 1912 года внимание Юань Шикая было отвлечено борьбой с Гоминьданом и подготовкой похода на республиканский юг Китая. Поэтому он прекратил засылку в Сибирь своих соглядатаев. Но зато без указаний Пекина, по личной инициативе, разведку в России продолжали губернаторы северных провинций Китая. Агент контрразведки "Четверка" 14 апреля 1913 года докладывал: "…в Китае военная разведка до настоящего времени не вылилась в строго определенную форму. Специальных сумм на разведку центр больше не выделял и губернаторы использовали на эти цели средства местных бюджетов{156}.

Губернаторы командировали в Сибирь, главным образом, лично преданных им офицеров и чиновников. Большей частью эти люди не имели специальной подготовки, а иногда — и хотя бы элементарных представлений о конспирации, Общей целью их поездок был сбор сведений о настроении русского общества по поводу "монгольских событий" и о дислокации войск в приграничных районах.

Как отмечала русская агентура, большую помощь китайцам в деле разведки оказывали "служащие германских оружейных заводов". Кто именно — осталось загадкой. Правда, сведения, поставляемые ими китайцам, либо совершенно не соответствовали действительности, либо были сильно преувеличены. Это объяснялось желанием немцев запугать губернаторов военными приготовлениями России, чтобы заставить их увеличить закупку германского оружия и тем подготовить почву для дальнейшего упрочения политических позиций Германии в Китае{157}.

Не прошли мимо внимания русской агентуры попытки Пекина осенью 1913 года централизовать службу военной разведки. Генерал-квартирмейстер штаба Иркутского округа, ссылаясь на агентурные источники, 6 ноября доложил ГУГШ о том, что в Китае закончены работы по организации разведывательных отделений при штабах провинциальных армейских округов. Военное министерство Китая отобрало 36 офицеров "из числа наиболее способных и знающих военное дело, окончивших военную школу и знающих иностранные языки". Их группами по 12 человек прикомандировали к штабам Гиринской, Мукденской и Хейлундзянской провинций. В январе 1914 года большинство из них должны были отправиться со специальными заданиями в Россию{158}.

Поэтому не удивительно, что сибирская контрразведка "занималась" преимущественно китайцами.

Первостепенное значение заграничной агентуре придавали все контрразведывательные отделения России. Например, Виленское отделение на 1 января 1913 года имело в своем распоряжении 48 агентов, из них — 9 человек работали в Кенигсберге, Эйдкунене, Вене и ряде других городов Австрии и Восточной Пруссии. Генерал-квартирмейстер штаба Виленского военного округа Бедов, характеризуя работу своего контрразведывательного отделения за 1912 год, подчеркнул: "…удачно приобретенная агентура в Эйдкунене и Кенигсберге на первых же порах дала ценные указания относительно существования и местонахождения лиц, ведущих военную разведку в России и о некоторых агентах"{159}.

Практически все "ликвидации" (т. е. аресты) в Сибири разведчиков нелегалов и связанных с ними русских подданных были проведены контрразведкой благодаря сведениям, полученным от агентуры. Слежка за подозреваемыми в шпионаже непосредственно на территории Сибири, как правило, представляла собой завершающую фазу операции, предшествовавшую аресту. Самым "урожайным" на ликвидации был сентябрь 1913 г.

Агент контрразведки "Четверка" сообщил, что 8 сентября 1913 года из Семипалатинска в Омск пароходом "Иван Игнатов" для дальнейшего следования железной дорогой в Пекин выехал командир саперного отряда Синьцзянской провинции Ма Си Цзы со слугами. По дороге из Кульджи в Семипалатинск он собирал сведения о русских частях, стоявших в Монголии, выяснял расположение пограничных караулов и, по мере возможности, отправлял письменные донесения об увиденном начальнику Кульджинского армейского штаба. Как выяснил "Четверка", главная цель поездки офицера — доклад военному министру о положении дел в Синьцзяне. Агенту даже удалось разузнать, что на обратном пути из Пекина Ма Си Цзы поедет под другой фамилией, и по дороге будет останавливаться в сибирских городах для сбора сведений о войсках, которые могут быть выдвинуты в Западный Китай и Монголию{160}.

По донесению "Четверки" немедленно были приняты меры. В Омске за китайским офицером и его слугами наблюдал старший агент Аверин, а когда они 11 сентября сели в поезд, слежку продолжили два младших агента контрразведки. 14 сентября на станции Иннокентьевская один из агентов, согласно предварительным инструкциям ротмистра Попова, обратился к начальнику местного жандармского отделения ротмистру Порай-Кошицу выдавая себя за обычного пассажира с жалобой на китайцев, якобы укравших у него деньги. Китайцев задержали. Похищенных денег при обыске у них, конечно, не нашли, но у Ма Си Цзы отняли тетрадь с записями на китайском, а у его спутника — Цао Ци Чжаня — 26 писем. Когда документы были переведены штабс-капитаном Каттерфельдом на русский язык, оказалось, что в 10 письмах содержатся сведения о составе и размещении русских войск в Монголии. Тетрадь Ма Си Цзы представляла собой путевой дневник с записями чисто разведывательного характера{161}.

Неоднократно информацию о китайских разведчиках поставлял Иркутскому штабу агент "Ходя", вероятно, служивший в канцелярии Цицикарского губернатора Пе Куй Фана. Так, он доносил, что в августе 1913 года сотрудник временно созданного губернатором разведотдела Ван Лу (настоящее имя Чжао Чуань Чан) отказался от командировки в Сибирь, за что был уволен. Это же задание получил чиновник Сун Лу (он же Чжан Фын Сан). Выехать в Россию он должен был, по сведениям "Ходи", в середине сентября. "Ходя" передал контрразведке фотографию Сун Лу и подробный перечень секретных документов, которые будут при нем{162}.

Когда 27 сентября Сун Лу появился на станции Манчжурия, филеры, поджидавшие его почти две неделя, сразу же установили за ним наблюдение. С арестом контрразведка не спешила; сперва дали возможность китайцу приступить к сбору информации, а задержали его 30 сентября на железнодорожной станции Иркутска{163}.

Каждый арест шпионов в Сибири был результатом заранее спланированной акции. Даже там, где на первый взгляд, явно присутствовал элемент случайности, в конечном счете оказывалось, что он существенной роли не играл, а был лишь одним из дублируемых звеньев цепи расследования. Случай мог только ускорить развязку, но не он определял успех.

В начале июня 1911 года агент "Восточный" предупредил начальника Иркутской контрразведки о том, что в штабе Иркутского военного округа действует японский информатор{164}. Бeз каких-либо уточняющих сведений обнаружить его было практически невозможно. Однако, контрразведка установила наблюдение за посетителями ресторанов и трактиров Иркутска, чтобы не терять время в ожидании дополнительных указаний "Восточного". Больших надежд на успех этого мероприятия не возлагали, но выбора не было.

14 июня филер контрразведки Уласовец, дежуривший на Тихвинской улице Иркутска, обратил внимание на медленно прогуливавшегося японца, который постоянно огладывался по сторонам. Через некоторое время к японцу подошел солдат и передал ему клочок бумаги. Поговорив минуту, они расстались. Уласовец, быстро сориентировался и решил следить за рядовым, оставив японца. Филер нагнал солдата, завязал с ним беседу и выяснил, что зовут его Тарас Кацан, служит он вестовым у командующего войсками Иркутского военного округа генерала Эверта. Об этом тотчас доложили командующему, и он приказал установить за вестовым круглосуточное наблюдение. Однако Кацан больше в контакты с японцами не входил. В июле ротмистр Попов получил сведения от заграничной агентуры о том, что в Харбинском консульстве Японии имеется доклад об июньской поездке генерала Эверта в Манчжурию. Автором доклада был секретарь японского консульства во Владивостоке Хирото Минори. Материалом послужили донесения японской агентуры, в том числе, поступившие от кого-то из служащих при генерале. Начальник контрразведки предположил, что именно эти сведения и передал японцам Кацан. Для проверки своих подозрений ротмистр устроил провокацию. Он поручил своему агенту-корейцу познакомиться с Кацаном и, назвавшись сотрудником Х. Минори, предложить ему деньги за информацию об офицерах штаба округа.

8 сентября Кацан, явившийся на встречу с "японцем", был арестован{165}.

Агентура Иркутской контрразведки, работавшая за рубежом, способна была давать сведения только о китайской или японской разведке. Однако, как уже отмечалось, в 1911-1914 гг. Сибирью заинтересовались разведывательные службы Австро-Венгрии и Германии. Поиск их агентов в Сибири строился преимущественно на результатах общего наблюдения за иностранцами и тайного выборочного просмотра корреспонденции.

Секретные сотрудники контрразведки из числа почтовых служащих усердно читали письма всех подозреваемых, но до зимы 1912-1913 гг. ощутимых результатов это не приносило. Японцы вели себя крайне осторожно, и не доверяли секреты почте, а пользовались услугами специальных курьеров. Китайцы поступали также. Корреспонденция европейцев достаточного материала для контрразведки не давала. И, тем не менее, по заведенному порядку, почта всякого, кто навлек на себя подозрение, подвергалась тщательному изучению. После "дела" графини Кутской особенно пристально власти следили за выходцами из Австро-Венгрии.

В октябре 1912 года внимание контрразведки привлекла обосновавшаяся в Иркутском уезде австрийская подданная Елена Маргулла. Под наблюдение взяли ее переписку. Е. Маргулла, по характеристике ротмистра Попова, "женщина образованная, развитая, хорошо ознакомленная с розыскными приемами и весьма осторожная", оказалась все же недостаточно осмотрительной и зимой 1913 года отправила в Нижний Новгород несколько писем своему соотечественнику Ф. Шиллингу. По тексту этих писем контрразведка установила присутствие в Сибири еще одного вероятно причастного к шпионажу, лица — некоего "владельца пивоваренного завода" в Новониколаевске. Личность этого человека жандармы установить не смогли (скорее указанный в письме род его занятий был вымышленным), но предположили, что Маргулла получала от него сведения военно-политического характера. Судя по перехваченным письмам, Маргулла занималась сбором информации о действиях русских войск в Монголии. Эти сведения она получала от подрядчиков, доставлявших войскам продовольствие и фураж. В мае 1913 года Маргулла выехала из Иркутска в Австрию и была задержана контрразведкой на территории Киевского военного округа{166}.

Так называемые "ликвидации" или аресты, представляли собой лишь отдельные, весьма редкие эпизоды в напряженной контрразведывательной работе. Число подозреваемых в шпионаже, выявленных стараниями секретной агентуры и наружным наблюдением, во много раз превосходило число лиц, действительно причастных к разведке, и в сотни раз превышало число арестованных за шпионаж. Чем шире круг подозреваемых, тем больше вероятность раскрыть агентурную организацию противника, либо ограничить диапазон ее возможностей. Быть может, именно это имели в виду окружные штабы при составлении списков лиц, подозреваемых в шпионаже. В предыдущей главе отмечалось, что утвержденная в июле 1911 года "Инструкция начальникам контрразведывательных отделений" разделила людей, подлежащих "особому вниманию" контрразведки на 20 категорий, но четкие критерии "подозрительности" отсутствовали. Решающую роль в этом играли указания агентуры. Например, контрразведке советовали брать под наблюдение владельцев и служащих книжных магазинов, "наиболее посещаемых иностранцами, особенно магазинов, берущихся достать секретные издания, при указаниях агентуры на этих лиц". Особое внимание предлагалось обращать на "книжные магазины, торгующие военными изданиями, а также на букинистов"{167}.

На практике "подозрительным" становился всякий, кто хотя бы единожды привлек к себе внимание контрразведки. При таком подходе многое зависело от достоверности агентурных сообщений, а также от честности и интуиции офицеров-контрразведчиков. Отсутствие хотя бы одного из этих условий вело к напрасной трате сил и времени сотрудников контрразведки — с одной стороны, и подчас к личной катастрофе для подозреваемых — с другой.

Девятый пункт седьмого параграфа "Инструкции начальникам контрразведывательных отделений" причислял к разряду "подозреваемых" штабных офицеров и чиновников, "живущих выше средств и близко стоящих к важным секретным сведениям"{168}. Наблюдение за этими людьми требовало от контрразведки большой осторожность, чтобы не оскорбить подозрениями невиновного, и в то же время своевременно распознать своего "клиента". Именно этой осторожности недоставало Иркутской контрразведке. Из-за бестактности ротмистра Куприянова в штабе округа создалась атмосфера подозрительности. Ротмистр установил наблюдение за своими коллегами — офицерами разведывательного отделения штаба округа. Жертвой его подозрений стал прикомандированный к штабу в 1911 году выпускник японо-китайского отделения Восточного института штабс-капитан Иванов. Он по долгу службы поддерживал знакомства с японскими офицерами, посещавшими Иркутск, и попал в поле зрения контрразведки. Штабс-капитан разъяснял, что с японцами он встречается "в целях разведки", но ему уже не верили, хотя никаких доказательств предательства не было. Начальник контрразведки донес о своих подозрениях командованию округа. В декабре 1912 года начальник разведотделения штаба округа полковник де Монфор приказал штабс-капитану Иванову "донести в рапорте" о всех знакомых ему японцах, а затем прекратить с ними отношения. 4 января 1913 года начальник штаба генерал Марков, приняв за истину предположение контрразведки, ни в чем не обвиняя Иванова, предложил ему оставить службу в штабе округа.

После перевода с понижением в полк, Иванов стал замечать, что за его домом следят три подозрительных типа. Он решил, что это грабители. Одного из них офицер с помощью денщика поймал и доставил в полицейскую часть. Изумлению и негодованию штабс-капитана не было предела, когда он узнал от полицейских, что задержанный им человек является агентом контрразведки и приставлен наблюдать за ним.

Формально обвинений в шпионаже против штабс-капитана Иванова никто не выдвигал, и, тем не менее, из-за посеянных контрразведкой сомнений в благонадежности, карьера его была сломана. Прослужив 18 лет в строю, имея высоко ценившийся диплом Восточного института, честолюбивый штабс-капитан оказался на должности младшего офицера пехотного полка, подобно новичку-подпоручику{169}. Ему оставалось только жаловаться на несправедливость. 4 марта 1913 года он писал генерал-квартирмейстеру ГУГШ: "... я выброшен из штаба без всяких объяснений, как какая-то подозрительная личность. Я лишился чина капитана, к которому был представлен... не вижу иных средств реабилитации себя, как обращение к Вам, ведающему делом разведки". Месяцем позже в рапорте начальнику Генерального штаба отчаявшийся штабс-капитан, уже не взывал о помощи, а негодовал: "... потрясен, явной слежкой на армию"{170}.

Иванов так и не смог отвести от себя подозрения. Он отрицал всякую вину за собой, убеждал, что никогда и в мыслях не имел измены Отечеству, но все напрасно. Не было официального обвинения — не было и возможности оправдаться. Улик против Иванова оказалось недостаточно, чтобы отдать его под суд, или изгнать из армии, но их вполне хватило на то, чтобы запятнать честь офицера.

Вероятно, случаи, подобные этому, не были редки, и контрразведывательные отделения других округов вели себя не менее грубо. По воспоминаниям В.Н.Коковцова, лидер октябристов А.И.Гучков, обладавший "бесспорно большой осведомленностью" в вопросах жизни армии, на одном из заседаний Государственной Думы открыто обвинил военного министра в том, что "секретные суммы расходуются на организацию жандармского сыска за офицерским составом", и ведут эти дела люди глубоко непорядочные{171}.

Военные долго старались не замечать проблемы. Наконец, 12 сентября 1913 г. последовал циркуляр генерал-квартирмейстера ГУГШ, запретивший начальникам контразведывательных отделений "вносить офицеров в списки неблагонадежных лиц лишь на основе агентурных сведений...". Теперь за офицерами можно было вести наблюдение только с особого разрешения начальника штаба округа, а "по установлении вздорности вызвавших наблюдение агентурных сведений", все материалы следовало немедленно уничтожать{172}.

В общем, бестактность Иркутской контрразведки обратила на себя внимание ГУГШ, а его циркуляр должен был предостеречь другие отделения от ошибок сибиряков.

В 1911-1914 гг. Иркутская контрразведка, как военно-полицейское учреждение, сумела занять пустовавшую ячейку в структуре местного военно-бюрократического аппарата. Хотя и не сразу, но контрразведка определила для себя комплекс целей и нашла достаточно эффективные способы борьбы с выявленными ею органами иностранных разведок. Однако обеспечить успех борьбы со шпионажем во всей Сибири контрразведывательное отделение штаба Иркутского военного округа было не в состоянии, и потому ограничило свои действия территорией граничивших с Китаем районов Восточной Сибири.





оставить комментарий
страница5/16
Дата23.09.2011
Размер4.63 Mb.
ТипКнига, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх