Хроника последних времён (1959-2000) icon

Хроника последних времён (1959-2000)


Смотрите также:
Хроника первых четырех Валуа...
Слуга двух господ (Собор-2000)...
В. Раабе Голодный пастор. Возвращение из страны Лунных гор...
В. И. Толстых Тема, поставленная сегодня на обсуждение, конечно...
Предисловие введение. Закрытое сознание, открытые вопросы часть первая. Хроника неведомого...
«Хроника»
Нобелевские лауреаты 2000 2005 годов...
Алексиевич С. А. Цинковые мальчики. ...
Ермолин Евгений Анатольевич литературный критик, историк культуры...
Хроника жизни и трудных времен доктора шелтона, подготовленная Викторией Бидвел...
1959  Вопросы глагольного времени на IV между­на­родном съезде сла­вистов // вя. 1959. № С...
Алексеев Г. П. Российские профсоюзы (1905- 1995 годы): хроника, статистика, документы...



Загрузка...
страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9
скачать
Игорь БЛУДИЛИН-АВЕРЬЯН


ТЕНЬ ТИТАНА

Хроника последних времён (1959—2000)

роман


ЗЕМЛЯ ИХ МОЛОДОСТИ

(1959, февраль — 1962, июнь)

Эмульсию придумал ленинский стипендиат Паша Голодéц — сам, без каких-либо соавторов, в пятьдесят девятом, в феврале, будучи на пятом курсе, на дипломировании. Эмульсия появилась на свет легко, без мук, результатом промежуточной стадии его дипломного эксперимента.

Случилось, однако, так, что в этот момент Паша увлёкся философией, принялся читать всё, что под руку попадалось — Гегеля, Кондильяка, Этьена Кабэ какого-то, Фейербаха, Николая Кузанского, Гоббса, Локка etc.; и науку свою, химию, забросил. Началась беготня по букинистическим лавкам — искал Платона, Беркли, Диогена Лаэртского; из-за этого едва не похерил защиту. Так и пришлось защищаться по эмульсии.

Свойства её были интересны: стоило нанести её на бетон, как бетон размягчался, делался пористым, словно губка, и спустя сутки обращался в пыль... Паша и руководитель его диплома, доцент Мушкин, ломали головы: к чему приспособить неожиданное открытие? Паша же и придумал: изобрёл простой механизм вроде шприца, и цемент, под слой которого на стене этим шприцем эмульсия впрыскивалась, отваливался от стены пластами через пару часов.

Что-то наскоро слепили с Мушкиным о практической применимости, как это требовалось инструкциями Минвуза — и защитил Паша диплом: с блеском, на “отлично”. Его распределили в аспирантуру.

Аспиранту полагается публиковаться. А публиковать Паше было нечего: месяц за месяцем пролетали, а у него ничего не вытанцовывалось — философия мешала... Безрезультатно пронёсся год, отчитываться грянул час... И Паша скрепя сердце тиснул в институтском сборнике статейку о повисшей на его плечах эмульсии, будь она неладна.


Статью прочёл Серёжа Лопухин, студент второго курса. Он разыскал Пашу. Аспирант выслушал энтузиастический лепет студиозуса благосклонно и возблагодарил небеса: в лице этого ладного, классически красивого румянощёкого мальчугана с борцовски развёрнутыми плечами Провидение посылало ему избавление — студиозус нашёл для эмульсии подлинное применение: он предложил использовать её в реставрации.

Голодец оформил Лопухина к себе на тему и взял над ним шефство.

Паша презирал повальное увлечение древнерусской живописью. “Мне с толпой не по пути.” Идея создания реставрационного материала с двойной направленностью свойств: разрушать цемент, которым при Сталине замазывали в храмах старинные росписи (при устройстве там складов или токарных мастерских), и одновременно сохранять и защищать красочный слой фрески — увлекла его с чисто научной стороны. Вся рутина естественным образом поручалась студенту, т.е. Лопухину.

Начало совместной работы и новой жизни они ознаменовали крепкой выпивкой в кафе “Лада” на Комсомольском проспекте.

Просторный, уныло серый зал заполняли колченогие пластмассовые столы без скатертей и такие же уродливые стулья. Мясистощёкая буфетчица без ограничений торговала вразлив водкой, коньяком, портвейном и сухим. Пластмассовую пустынь заливал мощный голубой свет люминесцентных ламп. Похоже на мертвецкую, говорил Голодец, но зато здесь государство тебя не воспитывает.

Они пили портвейн “три семёрки” и заедали его пельменями с уксусом. Голодец поинтересовался, откуда Лопухин приехал в Москву.

— Из Никольского Посада... Где завод промстекла. У меня там отец... директор. Но я не блатной! Институт сам выпилил. Без всяких звонков...

— Немедленно выпьем! За тебя, Серёга. За твоё место в Москве. Учти: Москва — город неприютный, холодный, ей до тебя дела нет, и жизнь здесь очень жёсткая. Запомни: в ней хорошо тем, кто победил! — Голодец вещал торжественно, как библейский пророк.

После первой бутылки опьяневший Голодец вдруг забубнил про необходимость “противостоять”, “бороться” и “не поддаваться”. Лопухин заскучал; но в этот момент к ним привязались какие-то ублюдки, целая стая неухоженных волчат — судя по всему, шантрапа из окрестных дворов: с шмыгающими носами, бегающими глазками, руки в цыпках. Потребовали сигарет, а когда им ответили, что не курят, полезли драться.

Голодец мгновенно взорвался, осатанел и дрался с ненужной свирепостью; Лопухин, от природы физически очень сильный, расшвырял своих противников в несколько секунд, даже не успев утратить своего всегдашнего благодушия... Когда явилась милиция, волчат и след простыл, а Лопухин с Голодцом мирно доканчивали третью бутылку.

Витюня Варенцов прибился к ним позже.

Он учился в одной группе с Лопухиным, учился так себе и был незаметен. Однако на третьем курсе, на традиционной осенней “картошке” в слякотных полях Подмосковья, он вдруг выделился в комсомольские лидеры. Получил грамоту; в институтский комитет комсомола избрался. И в поощрение за активность его зачислили на тему к Голодцу.

Он, слава Богу, оказался не олухом, и научная сторона голодцовской темы пришлась ему по зубам. У него сразу очень хорошо покатило с фиксирующим защиту красочного слоя компонентом эмульсии.

Так, общими трудами троих, через пару лет стало просматриваться в теории и маячить на практике реставрационное молочко.—

В мае 62-го Паша Голодец на третьем году аспирантуры защитил кандидатскую, что стало сенсацией: никто и никогда в институте не защищал кандидатскую в отмеренные аспирантурой три года. А вот Голодец защитил; вместо унылого проторивания кандидатских ходов в вязком грунте вузовской паранауки за второй год обучения в аспирантуре он и исследование своё до ума довёл, и диссер навалял. Писано было дерзко, с блеском, на грани эпатажа (в те годы эпатажность вообще была в моде, что-то этакое носилось в воздухе), с солидным заделом и прицелом на докторскую.

Лопухин и Варенцов свои инженерные дипломы, разумеется, защищали по молочку. Оба защитили на “отлично”. Лопухина оставили в аспирантуре.

С Варенцовым случилась заминка. По заслугам-то его тоже в аспирантуру надо было бы: комсомольский вожак! Да беда: вакансия аспирантская на кафедре была одна; предпочтение отдали Лопухину как немосквичу. А москвича Варенцова оставили на кафедре младшим научным сотрудником, мэ-нэ-эс’ом.

Он смирился. Он резонно заметил себе, что на этом жизнь не кончается.

Однако тень от облака пробежала по цветущей земле их молодости.


^ СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЙ СЮРРЕАЛИЗМ (1964, октябрь — 1965, январь)






Русская земля да будет Богом хранима!

Боже, сохрани её!

Афанасий Никитин

— Какая прелесть!.. а?! Братцы-ы-ы!..

— Где же ты видишь “прелесть”, радость моя? Холодрыга!..

— Да-а-а... Мерзость запустения, а не прелесть.

— Пал Иваныч, да ну вас! Серёжа, скажи! Неужели вы не чувствуете: здесь пахнет Русью! Подлинной Русью!

— Ленуся, радость ты наша, пылью пахнет здесь, пылью!.. И ещё кое-чем, к чему глагол “пахнет” неприменим... И холодрыга, холодр-р-рыга, ну её к чёрту!

Голоса компании гулко раздавались под высокими сводами заброшенной церкви.

Серёжа Лопухин, разрумянившийся от быстрой ходьбы, стоял на пороге храма и осматривался. Серый свод угрюмо нависал над ним; блик дневного света, казалось, лишь по недоразумению залетел сюда и здесь, в пустоте, испуганно гас... Придерживая свою походную потёртую шляпу, Лопухин задрал голову и увидел сквозь проломы дырявого купола облачное небо.

— Пусти-ка, — толкнул его Голодец. Он сегодня был не в духе и от этого, при его всегдашней сутулости и худобе, выглядел особенно мрачным. Гитара через плечо на этой согбенной фигуре в серой “болонье” смотрелась нелепо.

Он оглянулся — удостовериться, что Леночка его не слышит, и буркнул:

— Говном несёт, а Ленке — “Русью пахнет”!

И он решительно шагнул вон, проговорив про себя: “Все бабы — дуры!”

Лопухин сердито покосился на его спину. Накануне вечером Лопухин и Леночка целовались на набережной Яузы возле Леночкиного дома. Сегодня утром в электричке Леночка незаметно для остальных страстно сжимала Лопухину пальцы и гладила их. Леночка считалась девушкой Варенцова; Витюня уже год как за нею ухаживал, был вхож к ней в дом. Как вдруг всё переменилось...

— Серёга! — окликнул его Витюня и издали показал ему отколупнутый от стены кусочек штукатурки.

Лопухин насунул на плечи потеснее свою рабочую стёганку — внутри храма оказалось стылее и холоднее, чем снаружи — и двинулся к нему.

Варенцов, со значением глядя на Лопухина наивными ситцево-голубыми глазами, отдал ему штукатурку.

— Замес тридцатых годов. Капитально цеплючий!

Круглое веснушчатое лицо его со вздёрнутым носом сияло важностью, словно он сделал Бог знает какое открытие, и это раздражило Лопухина.

— Однако здесь и в самом деле холодно, — заявил он, круто повернулся и направился к выходу. Он шагал по мусору, с хрустом давя его грубыми кирзовыми сапогами, и слышал сзади неровные переступания Леночки и Варенцова и какой-то шум, шуршание... Он не выдержал, конечно, и оглянулся. Варенцов пытался Леночку обнять, а она отталкивала его. Сия возня и производила шорох и шум. Весёлое выражение на круглом, как блин, лице Варенцова было напряжённым и фальшивым.

Снаружи дул ветер, в просветах меж туч сверкало солнце, после холодной духоты храма дышалось легко. Лопухин вздохнул полной грудью.

Храм стоял на взгорке, и от его стёртой, заросшей мхом паперти полого спадал склон, поросший жухлой осенней травой. Когда-то здесь были ступени; едва видные остатки их вели вниз. Слева от взгорка, на другом берегу речки, делавшей здесь крутую дугу, располагалась деревня Новодворки, — рассыпанные по плоскому берегу десятка два-три изб; по тесовым почернелым крышам пробегали тени облаков, и небо, открытое отсюда, с вершины холма, от края до края, словно говорило этим домишкам: “Какие же вы сирые, прости вас Господи...” За деревнею темнел лес, уже потерявший осеннюю позолоту. Заброшенность, неприбранность, глухота...

Из храма донёсся слабый Леночкин голосок, перебитый варенцовским бухтением. Лопухин спустился в низинку, где у сваленных в кучу рюкзаков Голодец, сидя на корточках, сооружал из хвороста пирамидку для костра.

— На, я те “Правду” на растопку купил. — Лопухин вытащил из кармана стёганки аккуратно сложенную “Правду” и отдал Голодцу.

Тот мельком взглянул на первую полосу.

— Опять пленум це ка! Как они остоп…ели с этими пленумами!

Он развернул газету и с шумом скомкал её. Отрывая от неё куски, он рассовал их под пирамидку с разных сторон и поджёг. От мокрых веток заструился жёлтый едкий дым.

— На этом хворосте чаю нам не вскипятить...— проскрипел Голодец.— Слушай, тебе Ленка нравится или её папаша, завотделом це ка? а?

Лопухин не удостоил его ответом. Он достал из рюкзака маленький походный топорик с удобной, по руке, рукояткой, и оборотился на холм, на церковь. Паперть была пуста, в серой стене зиял чёрный проём входа. Лопухин набрал полные лёгкие воздуха и крикнул во всю силу:

— Лена!! Ле!! на!!

Она выпорхнула на свет, как птичка, и замерла на пороге храма. Солнце, на миг выскочившее из облаков, положило луч свой на её плечо и голову в синем платочке. Она махнула рукою Лопухину и лёгким шагом побежала к нему вниз по склону, по-женски прижимая на бегу локти к бокам. Варенцов показался следом. Он издалека смотрел на неё и Лопухина и с замедленными движениями, с нарочитой копошливостью закурил.

Она подбежала к Лопухину, остановилась почти вплотную к нему и спросила, преодолевая одышку, преданно и радостно сияя на него глазами:

— Ты звал меня, о повелитель?..


В роще Лопухин всё убыстрял и убыстрял шаг, словно бежал от кого-то. Леночка отставала, шутливо-жалобно окликала его. Он останавливался, поджидал её и опять устремлялся вперёд.

Первой опомнилась Леночка. “От кого мы убегаем, Серёжа?..”

Он повернулся к ней, рассмеялся нервно и потянулся к ней, обнял... Она покорно отдалась его рукам и прильнула к нему. “Я погибаю”, — прошептала она, — “что ты со мной делаешь?” И когда он принялся непослушными руками расстёгивать ремешок брюк на ней, она добавила, глядя поверх его плеча в небо: “Я молюсь на тебя...” И закрыла глаза, медленно падая вслед за ним на упругую землю, на прелые листья, источавшие гибельно-острый, тяжёлый аромат...


Костёр ярко пылал с треском, слышным издалека. Возле него копошился, подкладывая сучья, какой-то человек в брезентовой куртке и грязных сапогах. Голодец и Варенцов сидели здесь же на невесть откуда взявшемся бревне, а перед ними прямо на земле расположился ещё один, одетый столь же неопределённо: не поймёшь, то ли работяга, то ли мужик от земли, а может быть, бродяга. У него не сгибалась нога, и он сидел, вытянув её неестественно прямо. Рядом на траве, втиснутая в землю для устойчивости, стояла литровая банка с мутным самогоном, наполовина пустая.

— Вас только за смертью посылать, рядовой Лопухин! — крикнул ему издали Голодец. — Тут вот местные товарищи уже и дров принесли!

Варенцов смотрел враждебно. От Леночки, которая присела рядом с ним на бревно, он брезгливо отодвинулся, дёрнув плечом. Лопухин бросил принесённые сучья на землю.

На душе у него сделалось гадко. Он не знал, куда прятать глаза, что делать руками, и чувствовал себя пигмеем. И Леночка раздражала: на подвижном милом личике её светилась непринуждённая улыбка.

Возившийся с костром встал и подошёл к Лопухину. Он протягивал ему длинную и тонкую, как у девушки, руку.

— Будем знакомы? Раздольный Аким Акимыч... Так это, значит, вы уколы стенам делаете? Очень приятно.

Лопухин обменялся с ним рукопожатием и хотел принять руку, но Раздольный не отпускал, всё сильнее стискивал Лопухину пальцы и смотрел на него недобро, нехорошо... Трещал костёр, слышалось громкое дыхание Леночки.

— Зря вы, Аким Акимыч, — улыбнулся Лопухин.

— Боисся? — тихо спросил Раздольный, показывая зубы, как конь, и вдруг скривился: Лопухин сжал руку своего неожиданного противника чуть ли не со всею силою, на какую был способен. Раздольный, мужик, как понял Лопухин, неслабый и, повидимому, не имевший в округе себе равных в этом единоборстве, попытался сопротивляться: его тонкая, но неподатливо-твёрдая рука напряглась, секунду выдержала лопухинский напор, и, будь Лопухин в другом настроении, противники разошлись бы вничью... Теперь же, раздражённый внезапной нелепостью всего происходящего, Лопухин дожал его беспощадно. Раздольный выдернул руку, быстро сел на землю и принялся быстро, как-то не по-человечьи, шлёпать ладонью по траве то одной, то другой стороной.

— Предупреждали тебя, дядя, — сочувственно сказал Голодец.

Раздольный промолчал, только носом шмыгнул. Лопухин присел перед ним на корточки и похлопал его по плечу.

— Ладно-ладно, — сказал Раздольный и неожиданно улыбнулся, глядя Лопухину прямо в глаза. — Хочешь, я тебе судьбу предскажу?

— Ну, предскажи... — усмехнулся Лопухин.

— Удача тебя ждёт, но не скоро, — зашептал быстрой скороговоркой Раздольный. — И она будет непродолжительной, так что жизнь ты проживёшь, как все. И победителем тебе... нет, пожалуй, не бывать. Тебе покажется, что ты Бога за бороду схватил — а Он-то раз! и повернётся к тебе тыльным местом. Ты не обижайся, но так уж будет... Что, не веришь, что я знаю? Спроси у Миши. Миш! — окликнул он колченогого. — Скажи-ка, я говорил на Рождество, что Хрущу в этом году под жопу мешалкой дадут? Говорил?

— Говорил, — хмуро подтвердил Миша. Он переместился на бревно рядом с Леночкой и косился на бутыль с самогоном. Его сухая нога косо упиралась в землю, как палка.

— Ты, Серёга, ещё не в курсе, — негромко проговорил Голодец, вздо-хнул и поглядел сначала на Леночку, потом на небо, уже сплошь заволоченное облаками. — Мужики вон по радио слышали: в Москве переворот. Никиту ушли на пенсию. Вместо него теперь Брежнев. Шута горохового заменил некто в сером...

— Да, а доцент прочёл нам лекцию о коммунистическом тупике, — кривя рот, косноязычно сказал Варенцов. Лопухин заметил, что он пьян.

— Некто в сером, Пал Иваныч, никогда не выходит на первую роль, — поучительно произнёс Раздольный. — Он в тени, он всегда в тени...

Голодец внимательно посмотрел на него, но промолчал. Леночка ахнула, бросилась расспрашивать с тревогой и искренним любопытством. “Смотри, как её задело!” досадовал Лопухин и думал о том, что он совершенно не знает женщин... Леночке было двадцать лет, и Лопухина умиляло, что она — такое чистое неиспорченное до наивности создание. Когда-то и он был таким... Но вот она, всего лишь полчаса назад ставшая женщиной, — уже, кажется, забыла об этом, охает-ахает, всплёскивает руками по поводу какого-то Брежнева, мигает, делает большие глаза... Дочка завотделом ЦК, в этом её жизнь...

Колченогий Миша получил, наконец, приказ: разлить самогон.

Леночка спросила, почему до сих пор чайник не на костре. Лопухин вытащил чайник из-под рюкзаков и отправился к речке.

— Я с тобой! — схватилась было Леночка, порываясь встать.

— Не надо! — отрезал Лопухин...

“Ну вас всех к хренам!!” аРа РР

Впервые за это долгое и муторное утро он остался один. Не спеша он поискал вдоль бережка место почище, набрал в чайник воды, отхлебнул через носик — вода, садняще холодная, показалась необычайно вкусной.

Он сел на травянистую кочку и огляделся. Небо постепенно задвигалось плотными тёмными тучами, и понятно было, что скоро начнётся обложной дождь. Ясно, что никакого чаепития у костерка не сложится, и вообще, лучше бы поскорее уехать отсюда. Храм Бориса и Глеба оказался бесперспективным. Им с их молочком здесь на этих руинах делать нечего.

Уже несколько месяцев Лопухин жил в нетерпеливом ощущении, что вот-вот — и ему откроется истина о подлинных причинах всего. Тогда из бесцветных и беспорядочных обрывков внешних впечатлений сложится нечто цельное и чётко-яркое, которое объяснит ему и людей, и женщин, и его самого, и вообще — самоё бытие. И начнётся новая, другая, ясная жизнь. Но всякий раз, когда казалось, что до истины оставался лишь миг, миллиметр, микрон, и надо только сделать крошечное усилие мозгами, чтобы постичь её — как отвлекала зряшная какая-нибудь мысль, или порыв, или телефонный звонок, или мешал кто-нибудь... Или вообще начинало твориться что-то непонятное, как, к примеру, сегодня.

Лопухин думал, что, может быть, стоит хоть раз в жизни найти единственное сцепление причин для объяснения таких разнородных вещей, как разорённая русская земля, равнодушие Леночки к жизненным подлинностям, угрюмость людей и т.п., — как именно в этом сцеплении и откроется ему, и уже навсегда, истина. Но мысленного усилия, необходимого для этого, не получалось, сцепление не конструировалось, общее не выявлялось, и вдруг вместо этого всего вылезла на ум мысль, что, может быть, зря вообще вся эта возня с молочком; кому это нужно? И простая мысль о ненужности всего, что он почитал за дело всей жизни, странным образом объясняла и заброшенность храма и земли, и появление этих странных бродяг с самогоном, и неустроенность жизни, которую он вёл. Его пронизал внезапный озноб: словно морозом потянуло над землёю... Лопухин взял чайник и зашагал наверх.

Голодец сидел на бревне, бренчал на гитаре и негромко, приятным баском, пел:

Молоденький месяц по небу гулял,

Как жё-о-олтый цыплё-о-онок, все звё-о-озды склева-а-ал.

Леночка подпевала ему, сидя рядом в романтической позе: обхватив коленки, раскачиваясь в такт и вперив взор в небо... Но смуглое личико её было серьёзно: она думала о чём-то своём. Варенцов дрых, лёжа на бревне животом вверх, кепка его валялась рядом в траве, а макушка с растрёпанными волосами упиралась Леночке в бедро. Пришлые располагались у костра. Раздольный подмигнул Лопухину.

В стороне валялась пустая бутыль из-под самогона.

Кончив одно, Голодец завёл другое, столь же заезженное:

Тихо капают года, кап-кап,

Утекают, как вода, кап-кап,

Между пальцами года-а-а

Утекают, вот беда-а-а.

Между пальцами года кап-кап...

Пока грелся чайник, спелось и “Ты моё желание”, и “Апельсины цвета беж”, и “Кто же поможет негру”, и “Ты мне снишься по ночам”, и “Белобровая заря заневестилась”, и “Из дальних стран пришёл бродяга”, и, наконец, вовсе уж дурацкое, глупое, до омерзенья пошлое, всегда вызывавшее у Лопухина скрежет зубовный:

Капитан, обветренный, как скалы,

Вышел в море, не дождавшись дня.

На прощанье подымай бокалы

Молодого терпкого вина.

Мы пьём за яростных, за непокорных,

За презревших грошевой уют.

Въётся на ветру “весёлый Роджер”,

Люди Флинта гимн морям поют.

— Почему обязательно уют “грошевой”? — не выдержал Лопухин. — И почему капитан обязательно “обветрен, как скала”? И вино, конечно же, самое паршивое — невыдержанное и кислое! Какой-то Роджер... Флинт... Это ж надо такое придумать: грязные вонючие бандиты — убийцы и пропойцы — будут морям гимны петь!

— Не нуди, Серёга, — отозвался Голодец, перебирая струны. — И так жизня чёрт-те какая скушная... Несчастному советскому человеку так приятно себя хотя б на миг пиратом вольным вообразить...

— А почему в ваших дурацких песнях апельсины делаются “цвета беж”? — не унимался Лопухин. — Они что, гнилые у вас? И небо у вас “гаснет, как синий кристалл”! Ну что это за чушь?! Где вы, к чертям собачьим, видели гаснущий синий кристалл, и что это такое? И негру, “влюблённому в белую девушку”, почему-то помогать надо! Что, своих проблем у нас нет? Ты вон про Новодворку эту сирую... песню сложи! Или про гибнущий русский храм... И вообще, что это за обычай такой — с утра на гитаре бренчать!

— Да иди ты со своими храмами! Надоели вы, романтики дешёвые... — вскричал вдруг Голодец с неожиданной злостью.— Оглядитесь лучше окрест себя, разуйте очи!

Варенцов, не открывая глаз, вдруг гулко и разнузданно захохотал.

— А вот этта — верна!! — вдруг встрепенулся и рявкнул Раздольный. — Чего вы шастаете по церквам?! Да на-хрен она кому сдалась, эта развалюха! Иисусики... вашу мать!

Лопухин с удивлением заметил, что рявканье Раздольного было искренним: на ноги вскочил, глазёнки засверкали. И колченогий кивал истово и с одобрением.

— Да этот ваш Борис и Глеб... это же семнадцатый век!! — глупо заорал Лопухин, вдруг обнаружив, что у него нет аргументов. Помимо воли его вырвалась из его уст ложь: — Этот храм в каталог ЮНЕСКО занесён!!

— Ничего-о-о! — Мужик ухмыльнулся.— Как занесли, так и вынесут... Серёга, хочешь, стакан съем? Это интересней, чем церковки ваши!

— Ешь... — Лопухин только рукой махнул и сел с краю на бревно.

Раздольный уселся в траву, как йог, выставив в стороны худые коленки, сгорбился, сделавшись похожим на колдуна, и принялся вертеть в руках гранёный стакан, дуя в него и приговаривая что-то. Лопухин разобрал: “податливый... мягкий... резиночка... пластилинчик... клубничечка... шоколадик...” Повертев его так с минуту, Раздольный взялся зубами за край стакана, аккуратно, примерившись губами и зубами, откусил кусок стенки и принялся беззвучно его разжёвывать... Лопухин глядел на него с внезапным, цепенящим страхом. Самое страшное было — в беззвучности. Если б Раздольный хруптел стеклом... но он не хруптел, он жевал его беззвучно и мягко, как хлеб, и Лопухин медленно погружался в ужас... Сжевав и сглотнув, Раздольный откусил от стакана ещё... Съев так все стенки и держа пред собою кружочек донышка, он спросил: “Дно тоже съесть?” — и столь же аккуратно сожрал дно, по-птичьи закидывая на бок голову и прикрывая глаза.

— Понял? — весело выкрикнул он и блеснул глазами, как чёрт.

Рванул ветер, посыпал с нахлёстом густой холодный дождь.

— Так! — закричал Раздольный. — Самогонку допили? Мы побежали, ребята! А то бригадир ща развоняется — не угомонишь. Бывайте! И бро-сьте вы эти церкви!... Народ вас не понимает!.. А это, — он махнул на храм, — мы взорвём скоро! К едреней матери!! Миша! За мной!

И, помахивая пустой бутылью, он побежал по мостику через речку; колченогий сноровисто ковылял следом, умудряясь не отставать.

Путь до станции под дождём был мучителен и нескончаем. От низких дымчатых туч день потускнел, и казалось, что наступил вечер, хотя только-только перевалило за полдень. Когда выбрались из леса на асфальт шоссе, дождь припустил ливмя. Голодец и Лопухин тщетно взывали к попутным авто. Призрачные махины внезапно возникали из дождевой мути, с грохотом проносились мимо, волоча за собою тучи брызг, и снова ныряли в тьму... Лишь на станции повезло: сразу, словно они подгадали под расписание, подъехала электричка.

Голодец сел с краю, и, пропуская к окну Леночку и с нею Лопухина, сказал:

— Подведём итоги. Поездка не удалась. Даже чайку не попили из-за непогоды... Итак: церковь в Новых Дворах находится в безнадёжном состоянии, а местные условия... М-да... Пошлый социалистический сюрреализм с цирковым аттракционом поедания стакана местным колхозником. То есть — распад, разложение, как и по всей остальной социалистической нашей бескрайней родине...

— Ох, Павло, Павло, договорисся ты, — зло воскликнул красорожий Варенцов, устраиваясь у окна напротив. — Хорош трепаться, а?..

— Молчать и делать вид, что всё прекрасно, мы можем сколь угодно. Я заявляю вам, ребята, что я — пас. Наши усилия, наши мозги, наши открытия и изобретения не нужны ни этой власти, ни народу, который давно уже и благополучно скурвился и спился. — Голодец покосился на Леночку, которая глядела в окно и словно не слышала его. — Все мы поголовно становимся членами партии, а коммунистам храмы, древнерусская живопись, народное культурное наследие и вообще культура — до одного места... Вот что, ребята, забирайте-ка вы эмульсию себе и дерзайте без меня. Мне предлагают отдел в НИИ лаков и красок... Буду науку двигать. Тему, Серёга, я тебе передам, фиксаж Витин почти готов, так что без меня справитесь. А вообще, знайте, романтики, борцы за русское культурное наследие: наступают последние времена, как о том в Библии предсказано...

Варенцов насмешливо-хмуро покосился на него и походя враждебным взглядом царапнул Лопухина... Весь путь до Москвы он кемарил у окна и время от времени падал головою к коленям, просыпался и опять засыпал.

Лопухин поглядывал в залитое дождём окно, за которым лежала странная страна, со своею, вдруг сделавшейся ему непонятной, жизнью, и думал, как они с Леночкой будут жить после свадьбы.

Леночка тесно припала к плечу Лопухина, уже не стесняясь Варенцова, и спала, и тяжело дышала во сне, и плечу Лопухина было жарко в том месте, где лежала её голова.





С букетом гвоздик в руке Лопухин поднялся по сверкающей чистотой мраморной лестнице на третий этаж и позвонил в одну из двух дверей, выходивших на просторную, как плац-парад, площадку, с номером 5. Дверь была обита кожей. На звонок открыла полненькая ядрёная бабёнка с простеньким курносым личиком, в сером платье и белом накрахмаленном передничке.

— Вам кого? — спросила бабёнка строго.

— Лена Новикова здесь живёт?

— Это к Лене, Наталья Андреевна! — воскликнула бабёнка, вглядываясь в Лопухина с интересом. — Молодой человек с цветами!

— Проси! — донёсся из глубины квартиры низкий женский голос.

— Заходите, — весело сказала бабёнка и посторонилась.

Лопухин шагнул через порог и очутился в громадной прихожей. Здесь царил мрак, лишь слегка разбавленный скупым светом двух торшеров, стоявших по бокам высокого трюмо. Потолок и углы прихожей тонули в темноте. Трюмо мерцало чёрным лаком. Двери в комнаты скрывались за тяжёлыми портьерами. Их складки походили на колонны... Бабёнка, едва Лопухин вошёл, быстро заперла за ним дверь, как за пленником, и неслышно исчезла. В сумраке Лопухин разглядел величественного вида даму в тёмном платье. На монументальной груди у дамы белела массивная брошь.

— Вы — Серёжа Лопухин? — надменно спросила дама. — Вы не знали, что у Леночки слабые бронхи?

— Мама, прекрати! — раздался из-за портьер Леночкин голос. — Серёжа, не смей оправдываться и иди сюда!

Вслед за этим ясноголосым зовом Лопухин услыхал натужный, с надсадом, кашель, с такими грубыми звуками, как будто кашлял мужчина.

— Вот, пожалуйста... — Дама покачала головой и вздохнула. — Раздевайтесь и проходите. Вешалка слева...

Лопухин снял пальто и шляпу и повесил их на угаданную во мраке вешалку. Портьера, за которую он ступил, оказалась не то двойной, не то тройной, и ему пришлось разгребать шуршащие складки, как пловцу — океанские волны... За ними ему открылся привычный мир: массивный красный диван с валиками по бокам; красные же кресла; во всю стену — ковёр, напротив — книжные стеллажи со сверкающими стёклами; круглый полированный стол посредине комнаты; старый, апельсинового колера, абажур с кистями. Лопухин прошествовал мимо стола, повинуясь мановению пухлой белой руки Натальи Андревны, и ступил в Леночкину комнату, убранство которой было выдержано в бежевых, кремовых, розовых, белых тонах... “Вот так живут цековцы.” Пахло лекарствами.

Леночка лежала в постели, закутанная по горло в белую оренбургскую шаль. Глаза Леночки блестели и говорили Лопухину: “Я твоя, твоя.” У изголовья стояла, как на часах, царственная Наталья Андреевна.

— Цветы, — сказал он. — Куда их поставить?

— Я сейчас Марусе распоряжусь! — послушно встрепенулась царственная дама, и Лопухин понял, что Наталья Андреевна ловит и хочет предупредить малейшее его желание. — Она на кухне...

— Ну что вы! — воскликнул Лопухин как свой. — Я сам.

Кухню он нашёл по аромату ванили. У стола, заставленного противнями с фигурными комочками теста, он увидел Марусю.

Она, поставив на табурет левую ногу и безмятежно сдвинув вверх подол серого платья, из-под которого выглядывал белое кружево комбинации, внимательно рассматривала капроновый чулок на полном бедре.

— Петля побегла, зараза, — шёпотом сообщила она Лопухину и даже отвела бедро в сторону, чтоб ему было удобнее разглядеть “побегшую” петлю. Лопухин с мужским удовольствием неторопливо рассмотрел Марусю в этой соблазнительной позе и посочувствовал:

— Да, жалко чулочек... Мне ваза нужна, цветочки вот... водрузить.

Маруся опустила ногу, спокойно оправила юбку и передник и, улыбнувшись, направилась мимо Лопухина к высокому, сверкающему стеклом буфету. От неё пахло тестом и тем особенным тонким мускусным запахом, которым пахнет тело молодой женщины... Лопухин не удержался, остановил её и осторожно положил руку ей на грудь. Маруся на миг отдалась его ласке, и даже плечом повела сладострастно.

— Что печём? Пирожки? печенье? — осведомился Лопухин, с вожделением рассматривая её, пока она мыла под краном вазу из цветного богемского стекла.

— Пампушки с ванилью. Вкусныи-и-и! — ужас! По моему рецепту.

— А угостить-то — угостите?

— А то?!. Тут со вчерашнего дня уже носятся... Жених, што ль?

— Да вроде того... — осторожно вздохнул Лопухин. — Пока не знаю.

— А прежний, белобрысый-то?.. Витёк? Комсомолец?

— Нет его уже...

С вымытой вазой в руках она придвинулась к нему, и он опять не смог отказать себе... Волновало и нравилось то, что Маруся отдавалась его ласкам с готовностью, без кривляния и в то же время сдержанно.

— Телефон дай, в выходной приеду, — шепнула она.

— Костя семь, семнадцать семнадцать, легко запомнить...

Леночка была уже одна, когда он вернулся. Она передала ему весть, что его приглашают остаться обедать, и как птичка, принялась щебетать. В соседней комнате слышался звон посуды и приглушённые голоса Натальи Андреевны и Маруси: там накрывался к обеду стол. Голос Маруси волновал, и Лопухин поймал себя на мысли, что ему хочется, чтобы Леночка хоть на секунду прервала свой щебет.

Обедали втроём. Наталья Андреевна переоделась в чёрный английский костюм, в котором она выглядела ещё царственней. Леночка вышла к столу в белом махровом халате и в мохеровом шарфе, обмотанном вокруг горла. Когда она шла к столу, полы её длинного халата распахивались, и в распахе под золотистым шёлком рубашки сверкали точёные нежно-розовые колени. Она весь обед не отрывала от Лопухина сияющих глаз и беспричинно смеялась. Лопухин улыбался изо всех сил.

Спустя несколько дней Лопухин познакомился с самим. Холёный, как оранжерейный овощ, цековский бонза оказался на полголовы короче жены и на голову — Лопухина. На него смотреть с высоты было как-то совестно... Звали его Алексей Анатольевич. Крепкое бледное лицо его с круглыми щеками и маленьким ртом служило словно дополнением к мощному куполу его голого черепа. Оранжевый блик от лампы из-под абажура масляно плавал по поверхности этого черепа от затылка до лба, когда Алексей Анатольевич расхаживал по гостиной и рассуждал:

— Страшно будет оставлять на вас страну. Безответственность, легкомыслие, ветер в головах! Народ распустился... Сейчас-то я спокоен, но, помяните моё слово, лет через двадцать-тридцать, когда мы уйдём на пенсию или перемрём, в стране начнётся чёрт знает что! Мздоимство, блат, круговая порука жуликов!.. Если сегодня не принять разумных и жёстких превентивных мер.

— И каких же? — спрашивал Лопухин, каменея от тяжкой неприязни к этому человечку.

— Разных! Их много! — чеканил Алексей Анатольевич, останавливаясь и резко поворачивая к собеседнику свой крепко сидящий, ладный торс. — Главное, чтобы не опаздывать! У-преж-дать! А не бежать за событиями, как это случилось в Новочеркасске...

— А что случилось в Новочеркасске, папа? — спрашивала Леночка и делала большие глаза.

— Колбасный бунт. Армии пришлось стрелять. ^ В рабочих стрелять! Впрочем, об этом прошу не распространяться.

Большинство подобных разговоров Алексей Анатольевич завершал внушительной просьбой “не распространяться”. Тайны, выдаваемые им, были секретами полишинеля. От разговоров с ним у Лопухина начинало ныть в желудке.

После чая хозяин удалялся в кабинет, и оттуда сквозь портьеры неслись тягучие терции, которые он наигрывал в октаву на старом рояле... Леночка улыбалась, словно извинения просила за чудачества отца, а Наталья Андреевна делала благоговейное выражение лица и старалась говорить шёпотом.

Лопухину как-то показали хозяйский кабинет. Там помещался огромный старинный рояль, на облупленых боках которого висели ощетинившиеся кабаньи головы с клыками — охотничьи трофеи Алексея Анатольевича. Эти клыкастые морды на рояле вызвали оторопь... Лопухин, когда в гостиной после чая слышал терции, представлял себе маленького человечка за огромным роялем с кабаньими мордами и говорил себе: “Гад!”

Он свыкся с мыслью, что будет жить в этой семье, что “гад” будет его тестем, что день его будет начинаться и кончаться в Леночкиной светёлке. Он представлял себе это ясно, до деталей — и иногда при таких мыслях на него накатывала какая-то сложная тоска, и щемило сердце.

По воскресеньям к нему на Красные Ворота, где он в старом флигеле напротив высотки, за вестибюлем метро, снимал однокомнатную квартиру, приезжала Маруся. На пороге она крепко и долго целовала его в губы. От Маруси пахло сдобным тестом и духами “Красная Москва”. Она заглядывала Лопухину в глаза и, смеясь, говорила неизменное:

— Ох, и сладко ж целовать чужого жениха!

Она не раздевалась в прихожей. Раскрасневшаяся на добротном осеннем холоде, она влетала в комнату, стаскивала в дверях сапожки, а клетчатое своё пальтишко с куцым песцовым воротником кидала на тахту или, не церемонясь, на стол лопухинский с его бумагами. В комнате делалось тесно — Маруся наполняла её своим неуёмным движением и голосом. Кинув пальто, она принималась порхать по комнате, зачем-то заглядывая во все уголки и даже в ящики письменного стола и шифоньера, и Лопухину казалось, что она что-то прячет там. На ходу она рассказывала, что происходило у Новиковых в его отсутствие. Она смеялась. Оказывалось, например, что будущая тёща за бешеные деньги надыбала где-то индийское сари, и теперь до обеда ходит по квартире в сари...

Порхая, Маруся постепенно раздевалась. В каждом уголке комнаты она оставляла предмет своего одеяния. Лопухин любовался ею; с Марусей душа его словно взмывала над его мутным и неопределённым существованием.

После любви Маруся ставила на кухне чайник, и пока он закипал, столь же неторопливо и нестеснительно одевалась. Они пили чай, как супруги. На удивление, стряпуха Маруся обожала магазинные бисквитные торты с навороченными горами кремовых роз; Лопухин каждое воскресенье покупал в соседней кулинарии торт и с наслаждением и умилением смотрел, как она его уплетала. Маруся же ему всякий раз приносила украденные с господского стола испечённые ею пирожки с рисом и яйцами или пироги с яблочным повидлом. Вечером они ходили в кино или гуляли. Темнело рано, уже первые снежинки реяли в воздухе. Маруся делалась тихой и наивно ловила снежинки в свою крепенькую широкую ладонь.


Леночка призналась Лопухину, что беременна и что “мама об этом знает”. Лопухин принял это известие спокойно и немедленно предложил Леночке выходить за него замуж. Она сразу и спокойно согласилась.

В тот вечер Алексей Анатольевич отечески придирчиво расспрашивал Лопухина о его занятиях и диссертации, об эмульсии и молочке.

— М-м-м... — промычал он, закончив расспросы. — Ладно... Кстати: я как принципиальный человек считаю своим долгом сразу предупредить: по защите диссертации не ожидай от меня никаких звонков!

— Господь с вами! — взвился Лопухин, искренне возмущённый, но будущий тесть не заметил его возмущения и продолжал раздумчиво:

— Реставрация, значит... Это, значит, твоя работа. Я читал в “Молодёжной правде” летом про какую-то революцию в реставрации где-то... в Кирилово-Белозёрском монастыре, кажется... А-а-а, это о тебе?!. М-м-м... Что ж, тогда да-а-а... Может быть, нам такие специалисты и в будущем понадобятся. Мировой общественности небезразлично, как мы содержим наши памятники...

— А если б мировая общественность наплевала на то, как мы их содержим, то мы и дальше равнодушно бы взирали...

— Более чем равнодушно, понял?! — вдруг раскипятился Алексей Анатольевич. — У нас серьёзных дел по горло! Это вы способны понять?! Да и денег нет в стране на ваши церкви чёртовы!..

— Церковь божья, а не чёртова! — рявкнул Лопухин, но лысый отмахнулся.

— Тут ещё Дворец Съездов... Угораздило же Хруща воткнуть его в Кремль! Из-за него Кремль вычеркнули из кадастра ЮНЕСКО. Такой канал финансирования накрылся! Теперь вот нивелируй негативное впечатление: Запад считает нас дикарями... Об этом попрошу не распространяться.

— Миллиард на бетонную коробку нашли, а миллиона на храмы, где люди мир и покой веками обретали, у вас нет.

— У кого это “у вас”, Сергей?

— Ну... у рулевых.

— Ты что, верующий?!

— Нет, конечно, но... Для меня реставрация — это жизнь. Я занимаюсь её проблемами не потому, что такие, как я, специалисты могут вам понадобиться в тех или иных обстоятельствах. Я занимаюсь реставрацией, чтобы спасать от исчезновения и поругания ту духовную красоту, которую сотворил русский народ за тысячу лет своей сознательной истории. А нужно это рулевым сегодняшним или не нужно — меня как-то мало интересует. У меня своя голова есть!

— Серё-о-оша... — шептала испуганная Наталья Андревна.

— Сергей, ты Наталью Андреевну мою перепугал своим... вольномыслием. Значит, вместо строительства новых заводов ты предлагаешь реставрировать церкви. За государственный счёт христосиков разводить вместо строителей новой жизни?! Не пройдёт! Знаешь, я никогда не понимал преклонения перед вашей “тысячелетней историей”. Жизнь не может стоять на месте!.. Это ещё Пётр Первый понимал!.. Впрочем, разговор за семейным столом мы превратили в политический диспут. Мне это не нравится. Ленок, налей-ка чайку моему оппоненту. Чай — это как трубка мира, успокаивает нервы. А? Серёжа?

По вечерам наезжал неизменно угрюмый Голодец. (В институте он почти не появлялся, приезжал только по расписанию лекции читать и сразу исчезал. Он написал заявление в Институт лаков и красок и ждал приказа.) Он грузно примащивал на тахту своё костистое, нескладное тело, пил чай или пиво, которое приносил с собой, и разглагольствовал.

— Идеализм — величайшее достижение человеческого духа. Нужно быть адски умным, чтобы скомпоновать идеалистическую философскую систему. Истина, Серёга, никогда не бывает проста. Она всегда сложна и вся — в нюансах, в переливах, в оттенках... Материализм сконструировать не сложно: опиши с помощью научных словес окружающий мир — и материализм готов. Пользуйтесь на здоровье. Максим Горький однажды пукнул фразой: “Идеализм красив, но бесплоден”. Ему, видишь ли, плоды подавай!.. Не-е-ет, что ни говори, материалисты все, как один, бескрылые и скучные типы. С ними неинтересно. Из материалистов я могу читать только Фейербаха... О Марксе же я и не говорю. Его читать невозможно! Надо иметь совершенно особенно устроенные мозги и душу, чтобы читать этого дилетанта. Скучища даже не зелёная, а ядовито-серая, асфальто-цементная. Что такое марксидова диалектика, Серёжа? То же филистерство, сытое и добродетельное еврейско-немецкое филистерство... Знаешь, в чём заключена одна из самых интересных загадок в истории человечества? В вопросе: почему еврейско-немецкое примитивное филистерское учение, замешанное на зависти и злобе к благополучным и умным людям, у которых удалась жизнь, распространилось именно в России и захватило умы и души православной нашей матушки Руси? К тому же Маркс был свирепым русофобом и ненавидел Россию. И вот в России осуществилась исконная еврейско-марксидова мечта об общности хозяйства, о верховенстве над толпой кучки неприкасаемых и безгрешных адептов Бога. История полна парадоксов! Но наш русский парадокс — всем парадоксам парадокс. Кстати, Ленин тоже Россию и русских не любил, почитай-ка его статейки о великороссах... Впрочем, не надо: ты ещё так молод!

— Павло, — перебивал его Лопухин, — когда ты мне передашь, наконец, материалы по эмульсии? Ведь стоит же молочко без движения!

— Какой ты счастливый, Серёня... Мне б твои заботы, ей Богу...

С Варенцовым теперь виделись редко, а когда встречались и не могли не разговаривать, Варенцов отделывался дурацкими фразами:

— Чего “как дела?” Дела идут... контора пишет. Василий жабрами не дышит. Русалка на ветвях висит и ни хрена не говорит.

Однажды Лопухин вспылил:

— Ты что, совсем разучился разговаривать по-человечески?!

— Видишь?! — Варенцов схватил со стола длинную телетайпную распечатку программы для “Наири” и сунул её Лопухину под нос. — Я занимаюсь делом. Я — мэнээс на окладе, а не аспирант на вольном графике. Чего тебе от меня надо?! Я вот программу написал: расчёт вязкости эмульсии в зависимости от начальных концентраций твёрдых фракций.

Леночка теребила его:

— Ты чего такой скучный?

Тяготясь необходимостью говорить пошлости, он отвечал невнятно:

— Да не скучный я, а озабоченный... дел невпроворот...

Воскресений с Марусей ждал как манны небесной...


В середине октября Леночка поправилась, и врачи разрешили ей выходить. Немедленно отправились и подали заявление во Дворец бракосочетаний на Кировской. Им выдали талоны, писаные курчавой вязью на красивой мелованной бумаге, по которым можно было что-то достать приличное в магазинах для новобрачных. Они толкались у тесных прилавков. Леночка, уже не стесняясь его, покупала себе нижнее бельё, чулки... Личности противного обличья тёрлись возле, шопотом предлагали валюту и дефицит, чаще всего почему-то — фээргэшные презервативы. Лопухин бесился, зубами скрежетал, едва ли не в драку на них кидался. Приобрели кольца, сшили костюм в ателье Совмина по звонку Натальи Андревны...

Седьмого ноября, в субботу, Лопухин был зван к Новиковым на праздничный ужин.

Из кухни тянуло жарким; в потёмках прихожей, в волнующихся чёрных складках портьер, мелькнула фигурка Маруси; Лопухин, раздеваясь, поймал сверкнувший ему быстрый взгляд, от которого ворохнулось сердце.

В гостиной стол под апельсиновым абажуром трещал, нагруженный яствами. Благородно отблескивало серебро приборов; сдержанно сиял английский фарфор; торчали пирамидки накрахмаленных салфеток.

— Папы ещё нет, его утром вызвали в Кремль, — возвестила Леночка, курносое личико которой сияло. — Что-то будет...

В атмостфере квартиры, однако, царило нехорошее напряжение. Лопухин маялся, сюсюканье Леночки временами делалось невыносимым. Хозяин вернулся домой лишь к шести часам, когда уже вот-вот должны были начинать съезжаться гости; Наталья Андревна громко вздыхала, словно стонала.

— У нас сегодня двойной праздник! — возвестил вступивший в гостиную Алексей Анатольевич. Его глаза лучились, как у радующегося дитяти. — Сергей, ты входишь в нашу семью в знаменательные дни! — Он, смеясь, подбежал к Лопухину и крепко схватил его за плечи. — Ленуля, Наташа! Все сюда!! Вчера подписан указ: я — Герой Социалистического труда! С орденом Ленина и медалью “Золотая звезда”!

Он встряхнул руку Лопухина так, как будто он поздравлял Лопухина с этим событием. С восторженными восклицаниями к Алексею Анатольевичу бросились жена и дочь.

— Вы понимаете?! — ревел он. — Я в первой пятёрке награждённых Леонидом Ильичом! В первой! Я сегодня хочу напиться! — Надрывно звонким голосом со слезой он адресовался к Лопухину. — Ну?! Серёжка! Дербулызнем! Как следует! По-мужски! а?!

Он налил себе и Лопухину по полному фужеру коньяка. Пить, однако, герой был не мастак. После громадного вдохновенного захлёба он поперхнулся, задышал нутряно, с прихрипом, выпучив налившиеся кровью глаза. Постепенно герой продышался, и лик его прояснел... Он широко размахнулся — уже опьянел — и швырнул фужер об пол.

— На счастье! — заорал он и захохотал как безумный.

Примчалась безмолвная, как всегда при нём, Маруся — с веником и тряпкой, присела на корточки, аккуратно и быстро прибрала осколки, вытерла лужицу. Хозяин ходил около стола, что-то говорил с осклабленным ртом и косился на Марусю, на её натянувшуюся на бёдрах юбку, на коленки...

“Гад... Что ж ты такого нагеройствовал, гад?!”

Вскоре начали собираться гости. Это были похожие друг на друга гладкие и словно усталые пожилые мужчины с бледными лицами. Все они были в тёмных костюмах литого покроя; такой же костюм со вчерашнего дня висел у Лопухина дома... Их жёны, полнокровные, тяжелотелые, как лошади, тоже походили одна на другую интонациями, внутренним спокойствием, жестами, нарядами, невероятной ухоженностью и холёностью лиц.

В гостиной Алексей Анатольевич и Наталья Андреевна представляли им Лопухина. Всякий раз рядом с ним оказывалась Леночка, нежно цеплявшая его за локоть.

Женщины разглядывали Лопухина и вслух обменивались впечатлениями на его счёт. “Красив,” — заявила одна из них, сутулая рыжая мегера. “Настоящий технический интеллигент. Физик-теоретик! Его бы сфотографировать на фоне чёрной доски с формулами. С дифференциалами, интегралами... Молодец, Ленуля, изумительного парня отхватила!

— Да... да... — кивали другие лошади. — Где-то в журнале я видела такое фото... Замечательно... Дух времени...

Наконец, пришёл, судя по шуму и оживлению, самый главный гость, из-за которого не садились за стол. Все стеклись к порогу гостиной; лишь Лопухин остался сидеть в своём привычном уголке красного дивана, озирая нечаянную выставку женских задов. Леночка вытиснулась из толпы, потянула его за руку:

— Вставай, пойдём, это Са-ев!

Са-ев, член Президиума ЦК!! Лопухин безотчётно вскочил.

Главный Гость росточком даже до низенького Алексея Анатольевича не доставал, но державное сияние, излучаемое жирным бледным личиком, маскировало эту почти патологическую низкорослость, да и держался вельможа осанисто, царственно. Лопухин покорно стоял в толпе, овеваемый ароматами заграничных духов, и разглядывал небожителя с любопытством, вполне объяснимым. И ничего особенного в нём не высмотрел: глазки серенькие, тинные... под глазами мешочки складчатые... ручки белые с коричневыми старческими крапинками... Литой костюмчик его отличался от костюмов прочих гостей более тонкой выделкой и серебристым отливом. “Другое литьё, не совминовское...” Костюмчик, однако, не скрывал выпирающего и круглого, как глобус, брюшка.

Лопухин ожидал своей очереди в процедуре сердечного рукопожатия сановной ладони, когда почувствовал летучее прикосновение чьих-то рук; порхающе, но плотно они пробежали по его бокам, нагрудному карману и бёдрам. Он оглянулся, никого не увидел, но осталось мимолётное впечатление веснушек на мальчишеских скулах, вздёрнутого носика... “Что такое?!”— вскинулся он, но Леночка дёрнула его за руку. “Тихо!.. Охрана... они всех так...”

— И тебя тоже ощупали? И тёток всех?

— Тиш-ш-ше!... Нас — нет, нас — знают...

Лопухин механически пожал пухлую, нежно-мягкую руку. Вельможа что-то спросил его, он что-то ответил... В толкотне, в гомоне лошадей началось рассаживание за столом. Лопухин и Леночка были помещены напротив Вельможи. Вельможа извлёк из внутреннего кармана Г-образную трубочку и, сунув её одним концом в рот, нажал на её, и трубочка пшикнула. “Астма...” проговорил он со вздохом Лопухину, не успевшего отвести взора. Лопухин глупо улыбнулся в ответ и кивнул. “Ой, как я вас понимаю... У меня тоже хронический бронхит с астмальным компонентом!..” — воскликнула живо Леночка, не рассчитав, что каждое слово к Вельможе жадно ловится всеми. “Об этом не говорят, дочка!..” — быстро и строго прошептал хозяин дома.

Леночка смешалась, покраснела. Лицо её отца сделалось серым и угрюмым, а лошади вдруг примолкли.

Лопухин будто отрезвел, и это рассердило его. Впервые в жизни его потянуло пить. Под начавшиеся тосты он налёг на коньяк, но хмель не брал, только голова делалась тяжелее да под ложечкой противно сосало. Ему показалось, что Леночка едва не плачет, и он почувствовал что-то вроде злорадства. “Так вот как у них... строго, едрёна мать...” “Что случилось-то?” — тихонько спросил он, улучив момент особо громкого шума. “Ничего”, — ответила Лена, посмотрев на него странно...

После тостов за революцию, за партию, за Генсека, за Вельможу Алексей Анатольевич, пьяный, но не потерявший цепкости взгляда, провозгласил тост за “своего сына”, “за Серёжу моего, которого я люблю, может быть, больше, чем любил бы собственного сына.” Под деланно недоумённые и заинтересованные взоры он пригласил всех присутствующих “от имени и по поручению молодых” на свадьбу “Елены и Сергея”, которая состоится через десять дней. К изумлению Лопухина, его будущий тесть поведал, что Лопухин “из трудовой семьи”, что его отец прошёл путь от рядового рабочего до директора крупного завода, фронтовик, кавалер орденов Отечественной войны и Боевого Красного знамени, а за мирный труд награждён двумя орденами Ленина, что безвременно ушедшая мать его заслуженная учительница СССР, награждена орденом Трудового Красного знамени...

Всплеснулся шум, все загоготали, к Лопухину потянулись руки с рюмками... Леночка под столом тёрлась коленкой о его ногу. Лопухин ногу не убирал, чокался покорно, чувствуя, что накатывает тошнота.

“Копались... В личном деле мамы копались, отца проверяли... Скоты!”

Шум перебился негромким голосом Вельможи. Все примолкли.

— Лексей Энтольч, вчера на Президиуме це ка решался вопрос о нашем представителе в ООН... Лексей Энтольч, пакуй-ка чемоданчик в Нью-Йорк! Пора тебе, так сказать, бросить кабинетную работу, поработать, так ска’ть, в поле, попотеть!

— Да, в самой пасти капитализма!.. — восторженно крикнул кто-то.

— ...доказать, что можешь, чёрт возьми, а?! Между нами, девочками, Президиум не сразу пришёл к согласию, колебался, но Леонид Ильич настоял, и все согласились. Нравишься ты Первому, Лексей Энтольч!

— Правильна-а-а! В Нью-Йорк его, в Нью-Йорк!

Опять загалдели, загомонили, вскочили, громыхая стульями. Потянулись через стол хрустальные фужеры к серьёзно-радостному Алексею Анатольевичу. Чья-то костистая лапа с когтями и с извилистой синей жилой под пергаментно лоснящейся кожей проехалась по лопухинскому носу. Лопухин вострепетал от душной ярости: костистая лапа принадлежала той самой мегере, которая хвалила его красоту. “Ссука!” Кругом теснились чужие лица, порхали чужие, почти ненавистные улыбки. Голоса, интонации — всё было чужим. Лопухин поднялся вместе со всеми, выпил... Нытьё в желудке сделалось нестерпимым. Он торопливо налил себе боржом и, держа фужер в руке, вдруг побежал из-за стола... Бегство его осталось незамеченным даже Леночкой, потому что как раз в этот момент Вельможа сообщил, что “есть мнение”: Президиум це ка упразднить и вернуться к форме Политбюро, чтобы поднять политический уровень главного органа партии, и должность Первого секретаря упразднить, а вновь ввести должность Генерального секретаря... Кто-то зааплодировал...

В прихожей царила масонская темь; в светлом проёме кухонной двери мелькнуло удивлённое и почему-то сердитое лицо Маруси. Увидев Лопухина, она бросилась к нему — хотела что-то сказать, но не успела: Лопухин юркнул в уборную. Здесь было просторно, благоухало дезодорантом, сверкали никелированные ручки и трубы. Лопухин от спешки выронил и разбил фужер, облил штаны боржомом. “Что я творю? Это же сумасшествие... Бежать? Какая, однако, гадость... Взять себя в руки... взять себя в руки... Гады! Что ж я делаю?!.” Он вспотел, трясся, тянуло лечь на кафельный пол.

Выйдя из уборной, хотел позвать Марусю, но она сама выбежала из кухни.

— Что? — с издёвкой спросила она. — Обдристался? Жени-и-их...

— Ради Бога, Маручелла...

— Что “ради Бога”, дурачок?! Тебя же обкрутили, как лопуха, ты и уши развесил! Беременость — это мура, брехня! У Ленки сегодня месячные начались, понял?!

Лопухин поражённо рот разинул...

— Серёженька моя ненаглядная...—прошептала Маруся, — вляпался ты...

— Машенька, умоляю... найди моё пальто и шапку, а? не могу больше...

Маруся безмолвно метнулась в темноту, к вешалке... Он вбежал в ванную, просторную, сверкающую никелем и благоухающую фиалкой, и открыл холодный кран. Вода била ледяная. Он вымыл руки, лицо, отчаянно торопясь, но зная, что отсюда он должен уйти, вымывшись. Притихшая Маруся стояла рядом и держала наготове его пальто и шапку.

— Не смотри на меня так... — попросил он.

— Отчего же? А вдруг в последний раз вижу тебя?..

Он долго одевал в ванной пальто, трясущиеся руки не попадали в рукава, пока Маруся не помогла. “Гнусь... гнусь, Боже ж ты мой...”

— Рисковый ты, Серёженька... а я и не знала... Ты уходишь совсем?

— Совсем, совсем... Приходи завтра, пожалуйста...

Он обнял Марусю, припавшую к нему судорожно почти, поцеловал её в горячие губы и, не оглядываясь, вышел вон, злобно расшвыривая складки чёрных портьер. В тёмную прихожую прилетали звуки застольного галдёжа и взрывы хохота, в женском гомоне плескался звенящий Леночкин смех.

На лестничной площадке, гулко-тихой, навстречу ему качнулась призрачная фигура с внимательными глазами. Лопухин отступил было, но — стыдно сделалось, и он — через силу, твёрдым шагом — прошёл мимо молодого безликого дядьки, и лишь на лестнице не выдержал, сорвался на бег, опрометью бросился вниз. У каморки швейцара ему заступил путь ещё один призрак, и он увидел мальчиковое лицо с веснушками, носик кнопочкой.

— Из какой квартиры? — спросил кнопконосик.

— Из пятой...

— Фамилия?

— ... Лопухин...

— Хорошо... Проходите.

— Спасибо за разрешение, что б я без него делал... — сквозь зубы процедил Лопухин. И неожиданно для самого себя потребовал:

— Дай закурить!

Кнопконосый подумал... и достал из кармана пальто зелёную пачку.

— “Новость”, — прочёл Лопухин, — с фильтром... Что Леонид Ильич курит, то и вы? Правильно!.. Спички есть?

— Ты что, по принципу: “Дай закурить, а то жрать охота и переночевать негде”, — ухмыльнулся гебист, но зажигалку дал.

Наверху стукнула дверь. Кнопконосого передёрнуло.

— А ну-ка чеши отсюда! Чеши! И не мешай работать. Кому сказано!

“Не мешай работать!.. Изработались прям, работнички!”

От быстрой ходьбы Лопухин задохнулся, и это заставило его очнуться. Он обнаружил себя на Яузе, где несколько дней назад гулял с Леночкой. “Неужели то был я?! Не могёт быть, пся крев...” А кто же? Ты, ты, голубчик... Никуда не денешься. Захочешь вычеркнуть позорную страницу, как чуть не продал себя — не тут-то было. Хотел продаться, хотел... любовь изображал.

В руках дымилась сигарета, дар опричника.

Поодаль в мутном сумраке горбился, словно в корче, мост. Темнота за ним, съедавшая перспективу набережной, дышала опасностью, угрозой...

Приступ тошноты, выворачивающей наизнанку, бросил его к парапету. Внизу тревожно чернела Яуза. Его рвало долго и основательно.


Воскресенье восьмого ноября Лопухин сидел взаперти и на телефонные звонки не отвечал. Перед вечером кто-то настойчиво звонил в дверь, но это не был условленный с Марусей звонок (четыре коротких отрывистых сигнала); Лопухин не открыл. А Маруся не пришла...

Поздним вечером следующего дня, не в себе от тоски, он уехал в Никольский Посад.

Москва приветствовала его отъезд мглистой метелью и ветром, который дул по перрону вдоль длинной стены вагонов и выл, как в аэродинамической трубе; а вот Никольский Посад, родимая сторонушка, встретил его наутро сухим морозцем и розовым солнышком, радостно блиставшим над синими куполами собора, что на Николиной Горе.





Он постоял на привокзальной площади, с наслаждением вдыхая воздух родины, и удивлялся: неужели есть на свете Москва с её суетой, толпами, диссертациями, Леночками, роялями с клыкастыми мордами, недомерками-вельможами и их жёнами, похожими на лошадей?

В автобусе, куда он впрыгнул с мальчишеской прыткостью, было тепло и пахло знакомо: солодом. Автобус ходил по маршруту “пивзавод — вокзал — стеклозавод”, и в нём, сколько себя помнил Лопухин, всегда пахло пивным солодом.

По детской привычке Лопухин примостился на заднем сиденье, в самый угол. Автобус медленно двигался по утренне чистым, светлым улицам и постепенно заполнился до отказа, битком. И все лица казались Лопухину родными и знакомыми.

Кажется, я стряхнул с себя это наваждение, этот гипноз Москвы, подумал Лопухин. Это отвратительное метание духа в московском одиночестве... А ну как бросить Москву? И диссертацию? И все эти планы и прочие соблазны — то ли творчества, то ли ещё чего... Почему так тянет к Москве?.. Так ли уж невзрачна здешняя николопосадская жизнь? Технологом на родимом стекольном я уж наверняка потяну, с наслаждением размышлял Лопухин; а ещё лучше — в экспериментальном цехе... Там со стеклом интересно было бы повозиться, я всё же стёклышко немного знаю...

У Лопухина сердце радостно замерло — так ясно представилась вдруг сладостно-неспешная жизнь на своей земле, в своём доме, где есть и вкусно пахнущий старыми досками и инструментом сарай, и старый сад, полный памятью о маме, о её руках, о её голосе... Другая жизнь.

Женюсь, мечтал Лопухин... по воскресеньям будем с женой на рынок ездить... по вечерам в кино... с отцом огород копать и сажать картошку и редиску с морковкой... на яблонях будут почки набухать... от вскопанной земли будет подыматься земляной паркий дух... Господи, а летние отъезды в деревню, к тёть Наденьке!

На голубой от мороза асфальтовой площадке перед управлением завода автобус сделал круг и остановился. Лопухин вздохнул и выбрался наружу.

У выщербленных ступенек помпезного здания заводоуправления распласталось несколько блистающих чёрных “волг” с обкомовскими номерами. Голубая служебная “волга” отца, старенькая, с оленем на капоте, тулилась в сторонке.

В управлении знакомо пахло застарелым табачным дымом, хлоркой (только что вымытые полы блестели влажно) и неистребимым запахом производства. По лестнице со второго этажа, перебористо стуча каблучками, набегала на Лопухина краснощёкая пухлогубая девица с чёлкой над большими зелёными глазами, в руках — какие-то бумаги.

— Хто такая?! — воскликнул Лопухин. Он внушительно заступил девице дорогу. —Почему не знаю?! Новенькая?

Девица остановилась и робко зыркнула на Лопухина из-под чёлочки.

— Новенькая... — прошептала она и покраснела.

— Где работаете?

— В материальной бухгалтерии...

— Чьих будете? Посадская?

— Не-е-ет... из Владимира...

— По распределению к нам?

— Да...

— После техникума?

— Да...

— Как звать?

— Галя...

— А фамилия?!

— Новикова..

—Ну, ладно. Ступайте, работайте, Новикова Галя... Да смотрите там! Я ещё зайду, проверю... — с отеческой улыбкой отпустил её Лопухин.

“Вот и невеста. Тем более что Новикова.”

В приёмной отца в розовом золоте солнца, вливавшегося в большое окно, копошилась в ящике огромного стола бессменная секретарша отца, которая работала здесь, пожалуй, ещё до того, как Лопухин-младший появился на свет, Валентина Антоновна, или просто — тёть Валя. Не поднимая головы, она строго произнесла:

— Николай Стахеевич не принимает... — но, увидев его, встерепенулась обрадованно: — Серёня! Вот этт да-а-а... Ты чего тут?

— Да ничего... Так просто. Соскучился! А что, у отца начальство?

— Ой, бледненький какой!.. Чо вы там в Москве едите такое, что вечно как с креста снятые?! А у нас тут... Понимаешь, неделю назад авария случилась на складе. Разгружали доску, и один грузило, пьяный, оступился и трахнулся башкой об землю... с четырёх-то метров! Мозги вон, конешно... Жена его, может, знаешь: Филимончук? — телеграмму сразу Брежневу. Зарраза!! Мол, никакой техники безопасности, директор поощряет безобразия, беззаконие, правды не найдёшь!.. У ней на почте, конешно, телеграмму не хотели принимать, так она к прокурору!.. Проследила, чтоб при ней телеграмму и отбили в Москву, представляешь? Словом, ясно. — Тёть Валь понизила голос. — “Применяет волюнтаризм в руководстве”. Сама же пьянь пьянью, как и благоверный её. Два сапога пара.

— Да знаю я её! Самогонщица... в Котлопосёлке живёт...

— Она самая!

— Так что: у отца неприятности? Вороньё налетело?

— Это не вороньё. — Тёть Валя поджала укоризненно губы. — Это обкомовское руководство. Люди очень приличные. Понимают, что про волюнтаризм подсказано, эта алкоголичка и слова-то такого не выговорит. Тут... постарались. Мы уж знаем, кто. Вычислили! Нет, Серёнечка, Николая Стахеича время ещё не вышло...

Тёть Валя, с толстыми плечами и громадными грудями, составляла со своим столом, казалось, одно цельное сооружение. Солнце ласкало её белую шею, окутанную толстым воротником фиолетовой шерстяной кофты.

Она нашла, наконец, в ящике стола пачку “Казбека”.

— Курить будешь?

Лопухин отказался и кивнул на дверь отцова кабинета.

— Так они там сидят?

— Не-а. На территории. — Тёть Валя закурила и с мужской силой выдула в пространство перед собой струю дыма. — Проверяют технику безопасности. С людьми беседуют. Всё как полагается! Потом отец повезёт их на обед. Егеря ещё с утра лося подстрелили, сейчас в “Лесном” пекут-жарят... Так что отец до вечера будет с ними калгатиться.

— Ну ладно тогда, — Лопухин зевнул. — Пардон, в поезде не спал. Пойду ключ от дома у Марины возьму. Она на месте?

Тёть Валя помолчала. Она глядела в окно, словно размышляя, и медленно ответила:

— Здесь, наверное, а где ж?.. Хотя... я её сегодня что-то не видала. Слушай, а ты чё приехал-то? В командировку?

— Надоела мне Москва, тёть Валь! — решительно брякнул Лопухин. Чувство было такое, словно он ногу над пропастью занёс. Даже сердце замерло. — Жениться хочу! И вообще... Невесту подыщете мне здесь?

— От-те раз! Картина Репина “Приплыли”! — Тёть Валь нахмурилась и руку с папиросой вбок отвела, чтоб дым не мешал разобраться. — Ты всерьёз, Серёнь?

— Серьёзней некуда, тёть Валь, — тихо ответил Лопухин.

— Дурак! — заявила тёть Валь. — ^ Сгниёшь тут! Небось, собрался на заводе революцию делать? Единственный на весь Николов Посад кандидат наук... И в экспериментальный нацелился?! Признавайся! Хотя чего тут признаваться — я тебя скрозь тебя вижу. — Она подалась через стол к Лопухину, отчего груди её накрыли половину стола, и крепко и больно схватила Лопухина за ухо. — Учти, Серёнечка, никто тебя здесь не ждёт! Вакансий для московских кандидатов наук у нас нету! — Она крутанула-таки ухо чувствительно, и Лопухин ойкнул. Она оттолкнула его от стола. — Отца пожалей, бесстыдник! Не ставь его в деликатное положение! Ишь чего выдумал, а?! Для этого мать-покойница, царство ей небесное, тебя в Москву учиться посылала, чтоб ты здесь сгнил?!

— Ну вы уж прям... “Сгнил”...

— Ты на отца своих проблем не наваливай. Сам разбирайся.

Тёть Валь замолчала. Она курила шумно, как мужик, и пепел стряхивала в круглую жестянку из-под монпансье. Лопухину показалось, что она хочет что-то добавить. Он подождал, глядя на неё вопросительно. Зазвонил телефон. Тёть Валь махнула на него рукой — или, мол — и заговорила в трубку.

Он поднялся на третий этаж, к Марине.

В плановом отделе Марины не оказалось. Начальница, с серым измождённым лицом существо с огромным обручальным кольцом на костлявом пальце, враждебно глядя на Лопухина, сообщила, что сегодня у его мачехи отгул.

Лопухин отправился домой пешком короткой дорогой: через городской парк. На неметёных аллеях, засыпанных почернелыми от морозов палыми листьями, стояла тишина запустения. Тянуло масляной краской, словно невдалеке красили что-то.

Настроение упало: нечего ему делать в его родном городе. Противно было, что он ещё в Москве знал это, но, как мальчишка, мечтал о чуде...

Главная аллея парка вела вверх, к собору, синие купола которого просвечивали издали сквозь сизую черноту голых клёнов и лип. Господи, подумал Лопухин, а ведь я в соборе-то по-настоящему и не был! Где только ни носило, а под сень храма, у которого вырос, взойти не удосужился. Ведь шестнадцатый же век, таких соборов на Руси святой осталось наперечёт!..

Травянистый пустырёчек, которым он обычно выбирался в свою улицу, оказался завален металлическими бочками из-под краски, чем и объяснялась вонь в воздухе. Лопухин беспечно углубился в свалку; вскоре, однако, идти по земле сделалось невозможно; пришлось вскарабкаться, мараясь ржавчиной, на бочки и пробираться вперёд по покатым и склизким бокам.

На середине изнурительного пути вдруг выскочил откуда-то преогромный псина овчарочьей внешности; ощерившись, роняя слюну и заходясь в свирепом и хриплом от злобы лае, псина нёсся на Лопухина, мерзко поддавая задом с прямым, как меч, хвостом. Лопухин смятенно огляделся, но ни палки, ни железяки взглядом не нашёл: только горбатые бока проклятых бочек тесно громоздились вокруг. Лопухин сдёрнул с головы шапку и махнул на псину. Псина даже ухом не повёл. Лопухин всею кожей понял, что псина не остановится. Жуткие неподвижные глаза глядели на Лопухина люто и осмысленно. Лопухин мгновенно вспотел... Вряд ли соображая, что делает, он схватил за острые железные ранты днищ ближайшую бочку, рванул на себя, воздел над головой, замахнулся — и отчаянно швырнул бочку в псину, который с налёту даже отскочить не успел.

Раздался бешеный визг. У псины, наверное, был перебит хребет. Он извивался по-червячьи, задом, а из развёрстой пасти по морде быстро бежал густой тёмно-алый лак... Псина с ненавистью глядел на Лопухина и непереставаемо хрипло визжал.

Лопухин опрометью кинулся прочь. Он перелетал с бочки на бочку, рискуя переломать себе ноги... Краем глаза он видел, что за ним в ужасающем беззвучии мчится стая псов, пять или шесть. “...твою мать!!” Отчаянным рывком он, наконец, перепрыгнул на свободную от бочек землю, спринтерски промахнул полсотню метров, отделявших свалку от улицы и, не останавливаясь и не колеблясь, перескочил через высокий, с острыми верхушками, штакетник уличного палисадника.

Он оглянулся, запалённо дыша. Визг на свалке прекратился... и Лопухин увидел там медленно и пакостно дёргающийся клубок собачьих задов и спин. “Жрут!” — догадался он.

Отдышавшись, Лопухин обнаружил, что потерял шапку. Пальто, новое, дорогое, тёплое финское пальто его, которое он минувшей весною, после долгих поисков, нашёл в универмаге на Добрынинской, было, как и ботинки с брюками, изгваздано в ржавчине и в сухой краске. Он озлился. “Встретился с родиной!! Да что ж это за жизнь такая?!”

Розовое утро перетекало в тихий и холодный день. Солнце, поднявшись над Николиной горой, словно посчитало свою задачу выполненной и укрылось за жемчужной пеленой облаков. Над улицей плясали снежинки.

Дикое приключение с “собаками динго” окончательно сбило с высокого настроя. “Сейчас почищусь”,— деловито думал Лопухин, направляясь к своему дому, зелёная крыша которого виднелась невдалеке. “Титан растоплю, вымоюсь. Марине закажу на обед тушёное мясо и макароны с подливкой... После обеда на кладбище съезжу... Может, и отчалить завтра?.. Ах, да — собор. Надо заскочить обязательно... А впрочем, зачем?”

Улица, где Лопухин прожил всю свою домосковскую жизнь, не менялась во времени. Те же яблони вдоль заборов... те же тротуарчики, узенькие, покрытые раскрошившимся, бугристым асфальтом. Провинция, которая не меняется... Только тёмно-малинового “запорожца”, стоявшегося наискось от его дома, раньше не было. Чей это, интересно? — подумал Лопухин.

Большие, крашеные коричневым цветом ворота лопухинского дома оказались заперты. Марина, очевидно, отправилась в магазин. Лопухин перелез через родной забор, в застрехе под крышей гаража нашарил запасной ключ (тайник этот был изобретён ещё мамой) и поднялся на крыльцо.

Входная дверь неожиданно подалась — и отворилась... Она была не заперта! Лопухин осторожно вшагнул в дом, с забившимся сердцем... Из дома доносилась громкая трель телефонного звонка. Кто-то звонил настойчиво... Господи, здесь-то, в доме, что происходит?! Он перебежал на цыпочках пространство террасы и резким рывком (с детства помня, что так не скрипит) распахнул дверь в коридор, откуда пахнуло теплом и родным запахом. Телефон на холодильнике рядом с вешалкой трезвонил не умолкая, отчаянно. Лопухин уже протянул к нему руку — как вдруг услыхал плач Марины. Из-за плотно закрытой двери его комнаты доносились её всхлипы, взрывы её рыданий...

Чуя беду, Лопухин остановился перед дверью своей комнаты, за которой плакала его молодая мачеха. Он нерешительно прикоснулся к ручке... “Умира-а-аю!” сдавленным шёпотом за дверью вскричала Марина, и Лопухин решительно распахнул дверь.

Он увидел голые раскинутые женские ноги и мужскую спину с тугой, напряжённой кулачками ягодицей.

Лопухин не сразу понял, чту за сцена открылась ему; дошло тогда только, когда натолкнулся на безумный взгляд Марины и услыхал истошный её крик:

— Ты с ума сошёл! нельзя сюда!

Её маленькое разрумянившееся лицо съёжилось, и она завыла тонко и жалобно, словно запела, и остановившиеся её глаза смотрели на Лопухина с ужасом.

Лопухин как ошпаренный выскочил на террасу и принялся бегать по ней, кусая губы. За широкими, во всю стену, окнами так красиво летел снег!.. Лопухин лихорадочно думал: что делать? как вести себя? Бедный отец... Что же им сказать? Как защитить честь несчастного отца? Марина, мачеха, дрянь...

Они появились на террасе — тихонько, выступая гуськом: впереди двигался он — лобастый, с начёсанными на лоб короткими волосиками, развинченной походочкой, в костюме нелепого грязно-зелёного цвета с фиолетовым отливом, с пошло расклешёнными по последней моде штанами; за лбом — что-то торопливо дошёптывающая ему Марина, с порога устремившая на Лопухина острый и трезвый взгляд сухих и отчаянно горящих глаз. Лопухин заступил им дорогу. У него от ненависти больно затряслось что-то внутри грудной клетки... Все гневные и высокие слова, которые клубились в его душе и которыми он намеревался воззвать, заклеймить и проч., вмиг испарились. Лопухин грубо и по-простому заграбастал лобастого за шкирку. Тот попытался по-боксёрски садануть Лопухину крюком в живот, но удар вышел слаб, ибо горло его сдавилось воротником рубашки намертво... Лобастый заперхал, глаза выкатил... Лопухин другой рукой захватил его за штаны и беспощадно оторвал от пола.

— Серёжа... — беспомощно лепетала Марина за спиною.

— Открой! — взревел Лопухин перед дверью.

Лобастый хрипел задушенно, и язык его вывалился. Он махал в воздухе рукой с судорожно растопыренными пальцами.

— Оставь его, он сам уйдёт!

— Открыва-а-ай, ссука! Убью!! Обоих!!

Марина, причитая “ой, какой кошмар!”, бросилась к двери...

С крыльца Лопухин швырнул почти задохшегося любовника мачехи в круглую клумбу под окном террасы, где Марина летом рассаживала флоксы и георгины.

— Пальто где его?!

— Он без пальто... у него машина... — шелестела Марина из-за плеча.

Над крыльцом, над клумбой, над домом, над улицей, над всем городом летел густеющий с каждой секундой снег. Лопухин щурился от слепивших глаза нежных снежинок. Лобастый ковылял к воротам по клумбам...

— Меня тоже выкинешь? — спросила Марина из-за спины.

Лобастый отпёр замок торчащим в нём изнутри ключом, который Лопухин давеча впопыхах не заметил. Гулко, на всю улицу, стукнула за ним металлическая воротина.

Марина стояла в дверях террасы, опершись о притолоку, и обнимала себя за локти. На ней было одето не домашнее, а, скорее всего, конторское, в чём на работу ходила: невыразительная чёрная юбка и трикотажная розовая кофтёнка. Лопухин прошёл мимо неё в коридор. У вешалки он разделся, не оглядываясь на мачеху, и снял ботинки. Марина суетливо извлекла из обувного шкафчика его тапки. В ванной он долго мыл лицо и руки под ледяной водой.

Пару дней назад он вот так же отмачивал себя ледяной водой в другой, московской, кафельно-никелированно-хромированной ванной...

В его комнате, где только что происходило разрушенное им любовное преступление, всё уже было убрано. “Когда успела?!” Даже подушка на прибранной постели сияла свежей накрахмаленной наволочкой. Лопухин отворил форточку.

^ Другая жизнь, и ничего здесь не изменишь и не спасёшь. Жизнь проста. В сущности, думал Лопухин, она складывается из однотипных житейских ситуаций. Деньги и постель — всё крутится вокруг этих двух вещей.

Какое поразительно открытие!!

Он переоделся в свой старый венгерский махровый халат. За порогом комнаты раздался шорох. Он отворил дверь — и столкнулся с Мариной, которая (уже в домашнем: аккуратно прилаженном по фигуре цветастом ситцевом сарафанчике) занесла руку с выставленным уголочком указательного пальчика: намеревалась постучаться. Она улыбалась искательно.

— Закусишь чего-нибудь, пока обед сварганю?


Он ел вкусные котлеты с макаронами, а мачеха, лишь несколькими годами старше его, сидела напротив. Он угрюмо отводил от неё глаза и зачем-то рассказывал о свалке и псах, она всплёскивала руками, ахала, но, конечно, думала о другом. Впрочем, она услужливо подсовывала то нож, то соль, то маслёнку. Овальное лицо её было уставшим и равнодушным, вокруг глаз собирались морщинки.

После перекуса он натаскал из сарая щепок и дров и нагрел титан, с наслаждением вдыхая любимый с детства сажный запах топки. Он только теперь ощутил страшную усталость. В доме, в мире, в душе его наступила тишина...

В ванне он заснул (с детства любил придремнуть в горячей воде) и проснулся от того, что Марина стучала в дверь ванной и кричала громким и неприятно-резким голосом:

— Серёжа, ты что, сегодня уезжаешь?

— С чего ты взяла?

— Семён Василич тебе билет на поезд привёз, говорит, тёть Валя поручила. Бронь обкома, на сегодняшний поезд. Брать?

Семён Василич — это шофёр отца.

— Раз тёть Валя поручила, значит, бери... — буркнул Лопухин.

Поезд отправлялся в половине седьмого. В пять тот же Семён Василич, с добродушным и невозмутимо отстранённым морщинистым лицом старого слуги, заехал за ним. К этому времени Лопухин уже томился в доме, был сердит, бесцельно слонялся по комнатам и смотрел в окна. Марина как ни в чём ни бывало строчила на машинке у себя в комнате... Днём она позвонила какой-то своей товарке в гороптторг, и та привезла Лопухину прямо с базы страшно модную, красивую и тёплую ондатровую шапку.

Мороз к сумеркам сгустился. Машина скользила на поворотах. Мамина могила была засыпана снегом поверх опавших листьев. Лопухин согнал ладонью снежинки с выпуклого овала портрета на эмали. Снизу, от медной рамочки, эмаль начала уже портиться и была словно заклеена какой-то чёрной плёнкой — плесень. Мама с портрета смотрела Лопухину в глаза со своей прекрасной тихой улыбкой... Стиснув зубы, он сгребал снег и листья с надгробья.

У вагона ожидал Николай Стахеевич. Они обнялись по-русски, с поцелуями, по-медвежьи облапив друг друга. От отца пахло коньяком, лицо его с тяжёлыми складками щёк у ноздрей и рта, особенно резкими в свете перронных фонарей, было усталым и странно чужим.

— Почему так поздно? К маме заезжал? — буднично спросил он. — Ну да, впрочем, время у нас есть. Пошли в купе, там поговорим.

В обкомовском купе было пусто. Лопухин в двух словах поведал историю своего бегства из-под венца. Когда прозвучала фамилия вельможи Са-ева, отец сверкнул на него глазами и совсем по-детски шмыгнул носом.

— Ну и дела-а-а... — протянул он и задумался.

— Что комиссия?— осторожно спросил Лопухин.

— Ничего. Не первая и не последняя. Ясно, что тот дуралей сам виноват...— Николай Стахеевич усмехнулся невесело. — Ну, и везение, конешно... Приехали к вдове, а она лыка не вяжет, не соображает. А чего, говорит, мне что Пирвис продиктовал, то я и написала... Так что главный инженер Пирвис спёкся, завтра подписываю приказ на снятие его. Тем более, что ведь главный инженер за технику безопасности отвечает... Мне тёть Валя шепнула, что ты чуть ли не к нам возвращаться надумал?

— Она меня неверно поняла...

— Смотри у меня... Нечего здесь молодёжи сейчас делать. Беспросветно... Вот так и живёт глубинка-то... Ну, а Москве что? Как диссер?

— К весне закончу. А осенью — на защиту. Всё гладко, пап, дороги все прокатаны, конвейер крутится. Вопрос в том, на-хрена всё это? Послушал бы ты моего тестя несостоявшегося... Гриб замшелый, человеконенавистник — а рулит, похабник, страной! Сейчас вот в Америку поедет наше государство в ООН представлять... Ведь не любят они русский народ, пап! Кормчие эти наши... Начхать им на него, он так и выразился.

— Во-первых, что это за они? кто это такие? Во-вторых, а кто любит русский народ? Всем он почему-то поперёк дороги, все хотят его использовать лишь как инструмент... для каких-то своих целей...

Они — это номенклатура, которая правит страной, — прошептал Лопухин...

— Мои вопросы были чисто риторическими, — спокойно перебил сына Лопухин-старший, а сам, сделав “страшное” лицо, покрутил у виска пальцем и обвёл глазами пространство купе — мол, жучки могут в обкомовском купе стоять. — Над этими вопросами следует думать не с кондачка. Страна сильна тогда, когда в ней царит порядок. Когда у народа в мозгах всё упорядочено. А демократия на американский образец — это кабак. У древних греков был кабак, пока их римляне не завоевали, у новгородцев был кабак, пока Москва порядок не навела железной рукой, ну, и так далее. Примеров в истории предостаточно... Скажи, а тесть твой несостоявшийся... с диссертацией твоей, с защитой — не подгадит, а?!


В Москве валил снег; под ногами противно чавкала снежная каша.

В почтовом ящике Лопухин обнаружил два письма — оба без штемпеля.

Одно — от Маруси:

Серёжечька моя сладкая, я уехала. Может, и увидимся когда-нибудь. Ленка плачет, но не очень. Она утешится. Старая дура бесится. А идиот лысый смеётся и говорит, что слава богу, что ты сбежал, потому что по тебе Лефортово плачет. Ленка догадалась, кто тебя проинформировал, но я и сама ушла от них. Твой пример заразил. Я уезжаю в Азовск. Это в Крыму, на берегу моря. У меня там живёт школьная подружка. Она договорилась, что меня возьмут на судоремонтный завод электрообмотчицей. У меня ж техникум! Так чего тереться в прислугах! Если захочешь мне написать, пиши: Азовск, Главпочтамт, до востребования, Хомченко Марии Опанасиевне. Целую тебя, мой самый-самый сладкий навеки. Твоя Маручелла.

Второе — от Леночки:.

Ты не отвечаешь по телефону, тебя нет в институте, ты делаешь вид, что тебя нет дома. Но это письмо ты не можешь не прочесть. Прочтёшь хотя бы из любопытства. И я, раз я лишена возможности высказать это тебе в лицо, прибегаю к помощи пера, бумаги и чернил и говорю тебе: я тебя презираю!!! Быть брошенной в положении в 20 лет — нелёгкая участь, но я справлюсь. Тем более, что ты не брезговал прислугу своей невесты иметь в любовницах. Я догадываюсь, что послужило причиной твоего поступка, но если бы ты был настоящим мужчиной, то ты сначала задал бы необходимые вопросы мне. И я бы тебе ответила! Ну да всё об этом. Ты мне больше не нужен. Ты подлец!!! И я плюю тебе в твою красивую, но поганую рожу! Ты просто мерзопакостное отребье!!!”

Заканчивалось письмо выписанным с нажимом, размашисто, во всю ширину белого листа финской бумаги смачным матерным словом.

Лопухин долго сидел над письмами, перечитывал их... Письмо Маруси он вернул в конверт и трепетно спрятал его в ящик стола, к стопке писем мамы и отца; Леночкино письмо он нервно порвал и с наслаждением выкинул в мусорное ведро.




Первый, пред кем, задрожав, подкосились колени,

Первый мужик, о котором сказала: последний.

Вера Павлова


Квартирка об одной комнатке, которую Лопухин снимал во флигельке старого дома за аркой станции метро “Лермонтовская”, сделалась неуютной.

Он дни напролёт торчал в лаборатории. Он пытался забыться в работе, но ни черта не получалось; и в лаборатории всё уже стало не так. Разговоры о нём, Леночке и Варенцове получили новую пищу. Лопухин удивлялся, что его персона так занимает людей.

Голодец, корпевший над докторской у себя в Первом Новокузнецком, на Болвановке (теперь уже Лопухин каждый вечер ездил к нему), усмехался: не твоя, кому ты нужен? Сидя на своей драной тахте с ногами, он хлебал чай и испускал яд:

— Всех занимает Леночка, потому как у неё папа. Злорадствуют: значит, и таких дочек бросают... Ты ещё не понял, что ты — случайность на этом торжище? Состаришься — будешь вспоминать, каковы на вкус женщины высшего слоя, недоступные для простых...

Он, похоже, с удовольствием сыпал в отверстые раны соль:

— Зря ты её бросил. Кончишь аспирантуру — и куды денесся? В Москве тебя не оставят. Распределят хрен знает куда. Ведь в Совдепии ты себе не принадлежишь. Тебя выучили бесплатно — вот и изволь ехать на этот хрен...

Лабораторные сотрудницы, недолюбливавшие Варенцова за его “простоту”, теперь возлюбили его; известие о грядущей свадьбе его и Леночки лабораторным бабьём воспринято было с ликованием.

С Лопухиным же говорили сквозь зубы.

Несколько раз, повинуясь своему настроению, Лопухин возвращался с Болвановки к себе на Красные Ворота пешком — или по Садовому, или через центр, через мосты, по грязной, неприбранной Кировской. Зима стояла тёплая, ветреная, мокрая... Призрачный город светился в темноте окнами, за которыми жили благополучные люди.

В конце года поженились Варенцов и Леночка.


Приглашение встретить Новый год на даче у Данилыча и с его компанией Лопухин принял не раздумывая. Ему томительно хотелось на люди, в толпу, в шум.

С Данилычем Лопухин познакомился последним летом в Кириллове, на Белом озере, в монастыре. Данилыч, старинный знакомый Голодца, был художником-реставратором и энтузиастом использования молочка. Весь июль он и его ребята — а было в его отряде тогда мужиков и девиц человек двадцать — возились с Лопухиным и отрабатывали на практике лопухинскую методику инъекций... Лучезарный месяц в жизни Лопухина! Даже “Молодёжная правда” про молочко, Лопухина и Голодца огромный материал поместила (о Варенцове ничего не упомянула, отчего Варенцов дулся на Голодца; но Витюня сам был виноват — отмахнулся от маяты в Кириллове, в отпуск на юг укатил, где у него жили родственники. Да и не готов был летом его фиксаж).

Весь день тридцать первого декабря Лопухин пребывал в нервически-весёлом состоянии духа. Он провернул генеральную уборку своего жилища, которое за время его душевной смуты превратилось в хлев. Нарядив ёлку, он залёг в горячую ванну и не давал воде остынуть, для чего не выключал горячую воду, а сток регулировал пяткой. Вялый после горячей ванны, он взбодрил себя контрастным душем. Новая жизнь, новая жизнь, твердил он себе, одеваясь по-праздничному. Костюмчик из совминовского ателье сидел как надо, как на них, как литой. Позвонил Николай Стахеевич из Посада, громкоголосый, заразительно весёлый; Марина тоже взяла трубку, поздравила, ввернула, между прочим, что в новом году не будет никаких проблем, они все остались в старом, чего она и ему желает.

Одевшись, он вытащил из холодильника шампанское, которое купил когда-то, чтобы в новогодние дни выпить его с Марусей. Шампанское оказалось переохлаждённым, невкусным, но он из упрямства выдул всю бутылку. Засаднило горло... Вспомнилось — услужливая память! — закутанная грудь, белый махровый халат, розовые коленки... Неужели было что-то? — Лес с запахом мокрой лежалой хвои, сверкающие глаза, смущённый смех, её покорность, её нагота, её зардевшееся лицо, прилипшая к щеке сухая еловая иголочка... Неужели это было?.. Теперь Лена уже чужая жена.

Он заварил крепкого чаю и с наслаждением выпил весь чайник.

Около семи он вышел из дому. Во дворе было пусто; откуда-то сверху донёсся переливчатый женский смех. Ночь казалась синей. Дышалось легко: ветер утих, подморозило, шёл снег.

— Я люблю тебя, — сказал Лопухин вслух. Кто-то засмеялся, но он даже не оглянулся.

Он спустился в метро.

В шумном многолюдье встречались только весёлые и добрые лица — как в сказке. В вагоне он держался обеими руками за поручень над головой. Сидевшая перед ним молодая женщина быстро вязала что-то из синей шерсти. Спицы мелькали в её руках; пальцы ловко подбирали нить и расправляли петли, одна за другой мгновенно нанизываемые на спицы. Безостановочное мелькание ловких пальцев и спиц завораживало.

Он не мог вспомнить, где он её видел; в склонении головы, в мягкой линии шеи, в очертании тонких запястий угадывалось уже виденное, знакомое... Нет, показалось.

...сидит, торопливо вяжет. Это в новогоднюю-то ночь! Странно... о-о-о, о-о-о — ишь ты, нанизывает, нанизывает! Мужику, конечно, подарок...

— С Новым годом, — старательно, чтобы не разгадалось, что он выпивши, проговорил Лопухин. И добавил: — С новым счастьем.

Женщина подняла на него светлые серые глаза — и вдруг покраснела и смущённо ответила, почти пропела:

— Ой, Серёжа?! здра-а-авствуйте... спаси-и-ибо... и вас так же...

Лопухин смешался. Она знает его, они знакомы! — Но не вспоминалось никак... Он заулыбался, затоптался пред нею, онемев внезапно; и она засуетилась стеснительно, стала убирать вязание, да неловко — куда её сноровистость подевалась! Спицу уронила — правда, не предоставила Лопухину шанса поднять, мгновенно подняла сама.

Поезд затормозил. Объявили “Белорусскую”. Женщина грациозно поднялась с сиденья, и на миг её лицо оказалось рядом с лицом Лопухина; он мог бы, например, наклонившись, поцеловать её в висок или в лоб. Он ощутил запах её пухового серого берета... Поезд остановился, и её качнуло к нему, да так, что она даже рукой ему о плечо опёрлась, чтоб не упасть, но руку сразу же отдёрнула, словно обожглась, а он не успел поддержать...

— Простите, — сказал он галантно.

— Бог с вами, Серёжа, за что?

— Вы... выходите?

Она непонятно пристально посмотрела на него.

— Да-а-а...

— А можно, я вас... провожу?

Она вдруг рассмеялась.

— А-а-а, так вы не узнаёте меня?!

— Ну, скажите же, Бога ради... — Лопухин влёкся за “незнакомкою”, наступая в толпе людям на ноги. — Где же мы с вами познакомились?

— Вот-те на-а-а! Нет, Сериожа, не скажу-у-у!...

— Это всё новогодняя ночь... Плутни королевы Маб...

— Вам тоже здесь выходить? и тоже наверх? Вот это совпадение!

— Кто вы такая?

— Не-а. Не расколюсь!

А сама улыбалась — ярко, радостно, пылала вся от смущения, которое ей явно приходилось превозмогать. Боже, как она хороша! но почему она так смущается?!

— Вы так замеч-чательно вязали! Как Парки!

— Парки не вязали. Они пряли нить судьбы.

— А-а! Так вы вязали из того, что напряли Парки! Я вами любовался... Вы так красиво пальчиками мелькали!... Да кто же вы?! А то сейчас эскалатор кончится, и мы разъедемся, и навсегда! Вы в свои гости, я в свои.

— Не скажу! — Она кокетливо надула губки. — Раз вы не узнаёте... Не выйдет, Сериожа. Я очень упрямая!

А глаза сияли, лучились, улыбка ликующая на милом лице...

— Поехали со мной! — воскликнул он. — Я еду к замечательным ребятам! Художники, реставраторы... Поехали!..

Она пожала плечами.

— Ну, что вы... меня ждут. Я, правда, подарок вот не успела довязать, но на месте довяжу, как раз к курантам успею.

Толпа, сходившая с эскалатора, толкалась и оттесняла их к мраморной стене, они отступали и отступали, передвигаясь боком, не отрывая друг от друга глаз...

— У меня сегодня такой день... — бормотал Лопухин, сбившись с ухажёрского тона. — Я расскажу вам... потом... почему-то именно вам... что-то в вас такое... Я пошлости говорю, конечно... извините...

— Эх вы... — сказала она и, повернувшись, быстро пошла прочь.

— Что “эх я”?! — вскричал Лопухин и бросился за нею. Догнав, он схватил её за руку. — Ни черта не понимаю! — От внезапного срыва на бег у него дыхание сбилось. — Вы что, вот так вот и уйдёте, и... телефон хоть дайте!

— Здрассте! Зачем?!

— Здрассте! Нужно.

— А нужно — так и найдёте! Когда вспомните, кто я такая...

Лопухин даже застонал с досады, а она уже затерялась в толпе. Он заметался, да куда там — нет, не видно, не видно!..

И — донеслось:

— Сериожа! Доверьтесь королеве Маб!


Влекомый толпою, он вышел на площадь. По мосту над головою мчались машины, пахло вокзалом, железной дорогой.

Встреча с незнакомкой отрезвила его. Милая, милая, милая Таня... Почему-то именно “Таней” назвал он эту молодую женщину. В электричке, сидя на жёстком, из деревянных реек, сиденье, похожем на парковую скамейку, он ещё раз переживал странную встречу... Её лицо, серые сияющие глаза, пуховый беретик стояли пред ним как наяву; улыбка её... маленькие влажные губы беззвучно шевелились и что-то говорили. Ему хотелось их поцеловать, и это было почти мучительное в своей осязательности желание. “Знает меня!”— поражался он, и сердце вздрагивало и таяло. А как мила эта её манера произносить “Сериожа”! За окном тряско неслась ночь, вагон мотало, несколько раз в нём тух свет, и тогда огоньки за окном, сиявшие в далёких ночных пространствах, таинственно приближались, и казалось, что они танцуют в медленном хороводе и манят, зовут... И вдруг Лопухин ощутил всем существом своим, что ведь есть, есть Бог, который всё видит, знает и направляет — людей и вообще всё, только люди никак не научатся понимать Его... И хорошо, что я не понимаю языка Его, радостно бежала дальше мысль Лопухина, ибо, кажется, высшая сладость жизни — это отдаться Ему, на волю Его, веруя, что он ведёт тебя к блаженству, нет, больше — к счастью. К счастью! Надо только верить в Него, в Его мудрость, в то, что Он непременно добр к тебе, именно к тебе, персонально к тебе! Крошечной человеческой букашке по имени Серёжа Лопухин: среди миллиардов человеческих существ с их бесчисленными именами Он из гула вселенского выделяет твоё имя. От Него не может быть зла...

Мысль о всемогущем добром Боге, взирающем на тебя,

о том, что Он есть,

что Он обязательно должен быть,

что Его не может не быть,

— наполнила душу таким спокойствием, такой горячей и уверенной радостью...

“Бог!” думал Лопухин. “Если Он — Бог, значит, Он видит меня?” Выйдя из электрички, он остановился и посмотрел на небо. Там, над головою его, неподвижным туманом висело что-то серое, непроницаемое взгляду... Справа, над далёкой Москвою, это серое окрашивалось зыбкой дымчатой подсветкой, от которой здесь, на земле, внизу, темнота казалась ещё гуще, плотнее, чернее.

А почему Бог должен быть на небесах? Может быть, Он как раз здесь? среди снегов? деревьев? среди людей? с нами? Память подсказала готовое: “Царство Божие внутри вас есть”. Да. Но о Царстве Божием требовалось думать уже всерьёз, а обстановка не споспешествовала тому: Лопухин огляделся, словно и вправду готов был увидеть Бога рядом: он брёл по какому-то шоссе в лесу, средь снегов, а вокруг — беззвучная темь...

Среди елей кое-где поблёскивали фонари. Они вырывали у ночного леса там — кусок забора, там — столб с воротами... В ухоженности, угадываемой даже зимней ночью, в расчищенных лесных дорожках, отбегающих от шоссе в лес, в темь, была та державная отстранённость от суетного мира, погружённый в которую человек становится тих и внешне благопристоен и доброжелателен. Покой снисходит на душу в таких местностях...

Наверное, у варенцовского тестя такая дача. Уж не здесь ли? подумалось Лопухину. Они живут в таких вот местах... Сюда ему предназначалось возить Леночку на папиной “волге”...

Он смотрел на звёзды.

“Таня...”

...Залпы женского смеха и кабацкие мелодии на фортепьяно Лопухин услыхал ещё издалека, на шоссе, и, невольно улыбаясь, прибавил шагу. Шум гульбы потянул, как магнит.

Зимняя терраса ярко освещалась изнутри светом из распахнутых настеж двойных дверей залы. Лопухин заглянул. В зале пировали. Данилыч, гороподобный бородач с пухлыми, как булки, красными щеками, со ртом, раззявленным в хохоте, тянул к кому-то через стол руку с рюмкой; на фортепьяно наяривали “Чёрного кота”; за спиной Данилыча, в глубине зала, с топотом плясали твист. В углу террасы смутно знакомые по Кириллову монастырю молодые очкарики, похожие друг на друга, как близнецы: с бородами и в одинаковых белых нейлоновых рубашках — пили сухое вино из чайных чашек и сосредоточенно и негромко спорили.

Лопухин пробрался вдоль террасы по глубокому снегу и отыскал вход. Снег набился в ботинки и противно холодил щиколки. Чёрные ели в снегу укоризненно смотрели на Лопухина и спрашивали: “И ты туда же?”

В тесной прихожей, заваленной шубами, стоял, покачиваясь, пожилой тип с испитым лицом и в модном клёше, с длинными, до плеч, седыми волосами. Он увлечённо дул в отвёрнутый ствол ракетницыи, щурясь, глядел туда. Воззрившись на Лопухина, он прорычал хриплым от подпития баритоном:

— А ты уверен, братец, что именно тебя не хватает в этом вертепе? Ты кто такой? Почему я тебя не знаю?

Из зала в прихожую вместе с грохотом веселья катились клубы тяжело-пряных ароматов еды и выпивки. Прибежал Данилыч, огромный, краснорожий, густая борода веником, сокрушительно весёлый; ему было жарко: рубашка с короткими рукавами на мощной волосатой груди расстегнулась до пупа. Он захватил Лопухина в объятья.

— Серёнька, милый ты на-а-аш...

Он поцеловал Лопухина, колясь и щекоча бородой, и потащил Лопухина в залу. От него пахло майонезом и водкой.

В дальнем углу залы, под искусственной ёлкой с несколькими шарами, телевизор показывал дымящиеся трубы завода, и сквозь тайгу мчался поезд... Зеленоглазая девица с глуповато-красивым личиком, с свисающими вдоль лобика завитыми завлекунчиками, в прозрачной голубенькой блузочке подсела к Лопухину и о чём-то спросила его. Он не разобрал, о чём, и промолчал, глупо ухмыльнувшись. Она щедро навалила ему на тарелку гору салата “оливье”, консервированной лососины, шпрот, копчёной колбасы... С приходом Лопухина шум спал; танцевавшие потянулись к столу; на него поглядывали с интересом, ему не совсем понятным; он обнаружил нескольких знакомых по Кириллову и дружески кивал им. Данилыч громогласно провозгласил: за автора эмульсии века!.. Кто-то крикнул: “Да здравствует ЛОГО!”

— Лопухин, мы тут без вас окрестили ваше дитя: по фамилиям авторов!

— Серёнька, твоё здоровье! — проревел Данилыч со своего края стола.

— За здоровье Павла! — возразил Лопухин.

— Так это и есть наш знаменитый Серж Лопухин?! Рад знакомству... — Седовласый тянул ему через стол рюмку. — Итак, Павло наш ещё не сидит? Странно: с его языком — и на свободе.

В наступившей тишине кто-то проговорил трезво:

— Ты же не сидишь, Донат.

— Всё никак не настучит какая-нибудь доброхотная сволочь.

— А ты что, хочешь сесть, как Лев Толстой?

— Принять страдание?..

— Претерпеть?

— Но я тебе скажу, юноша, — адресовался он к Лопухину, — нашему Павлу недолго осталось на свободе гулять...

— Да не каркайте!.. — вскинулся Лопухин.

— Нет, вы послушайте, юноша. Во-первых, он на них очень зол — рраз! — Седовласый простёр над столом руку с плотно сжатым кулаком и выпятил большой палец. При этом он опрокинул рюмку с недопитой водкой, но не заметил этого. Все, притихнув, слушали его. — Во-вторых, он умный — два! — Он выпятил из кулака указательный палец. — А умных они ой как не любят!.. В-третьих, он долбит в одну точку, как гвоздь вбивает: марксизм — это не философия, а дрянь, интеллектуальная дешёвка, ложь для кухни и людской. Три! — Наступила очередь среднего пальца. — Уже за это его сажать пора! Далее: у него дома на книжной полке в открытую красуется “Доктор Живаго” — четыре! — На безымянном пальце седовласого блеснул агатовой печаткой массивный золотой перстень. — И пять! — Седовласый растопырил над столом пятерню, но не успел договорить: его перебила востроносенькая дамочка с светлыми кудряшками с дальнего конца стола.

— Донат, как вы странно рассуждаете! Что означает “ложь для кухни и людской”? Что, на кухне и в людской не люди, что ли? И потом! Что, есть философия для людей первого сорта и для людей второго сорта?

— Именно! — рявкнул Донат и выпучил глаза на востроносенькую дамочку. — Вы меня совершенно верно поняли! Философий — множество! У каждого человека должна быть своя философия!

— Но вы же себе противоречите! Какое вы имеете право относиться пренебрежительно к...

— Ни черта ни противоречу! А насчёт моего права позвольте мне самому судить, как к чему относиться. Именно это и есть моё святое право!

— То вы сами говорите, что философии равнозначны, то...

— И повторю! Я не желаю, чтобы философия кухарок ставилась выше остальных философий. Философия кухарок меня, Доната Ромоданова, художника-профессионала — не интересует! Я — не кухарка! Почему я должен исповедовать кухаркину философию?! У меня есть своя философия, но я же её кухаркам не навязываю! И никому не навязываю! Кухарка человек, да — и прекрасно! И пусть она стряпает, а я с удовольствием её стряпню съем, если она съедобна. И за это заплачу ей деньги! А она, кухарка, если захочет, заплатит за билет на мою выставку и утолит свой духовный голод зрелищем моих пейзажей — если она духовно голодна... И всё! Вот вам мои взаимоотношения с кухарками! И не надо мне долдонить, что я такой же человек, как кухарка. Я — не такой! Я — другой! Я из другого теста! И быть таким, как кухарка, я не желаю! И думать, как кухарка, и исповедовать её духовные ценности я не желаю!!.. Пусть каждый делает своё дело. А какая при этом у меня или у кухарки философия — как говорится, не ваше собачье дело. Вон Павло наш Голодец считает последними философами Шопенгауэра и Фейербаха — и хрен с ним! Меня это не волнует. Главное, что он в компании вот с этим симпатичным юношей, который сидит напротив, такую эмульсию запузырил, что она проклятый сталинский железобетон с красок русских богомазов снимает как промокашку. Вот это — дело! И этим мне Павло ценен. И за это я юношу вот этого возлюбил и сейчас ещё раз тяпну с ним водочки за его здоровье. И начхать я хотел на всех богов и философов, которым этот юноша поклоняется. Мне лично, например, Хайдеггер нравится. Кто из вас, борцов за кухаркину справедливость, читал Хайдеггера? Вы, барышня? Или вы, прекрасное созданье? Не слышали даже! Во-о-о! И правильно! И не надо вам его читать! И кухарки не читали. И не будут никогда читать. Но я же не заставляю ни вас, ни кухарок читать Хайдеггера! Так почему же кухарки и кухаркины дети, которые верховодят в нашей стране, мало того, что заставляют меня изучать их ублюдочный марксизм-ленинизм, но и казнят меня за то, что я люблю и читаю Хайдеггера! Ну и что, что он был лойялен к Гитлеру? Почему читать-то его я не имею права?! Скоты!.. — Донат перевёл дух и сверкнул глазами на притихшую востроносенькую. Стол обескураженно молчал. Кто-то вздохнул, кто-то с журчанием налил себе водки в рюмку. — Посадят они нашего Павла, посадят...

— Ой, давайте выпьем за Павлика...

— Да-а, Павлуша... того... Неужто его... этт самое, а?...

Лопухин пропустил момент, когда он сделался по-настоящему пьян. Зала плыла. Зелёные глаза с завлекунчиками шебуршились подле него, что-то нашёптывали — про стихи какие-то, про лирику Древнего Египта... “А вы Евангелие читали?”—“А как вас зовут?”— “Алина... Так вы читали Евангелие?” — “Какие у вас зелёные глаза... Евангелие... о да...” Он обнял хрупкие плечи, и Алина податливо прильнула к нему. “...путеводная звезда...” пробормотал Лопухин и поцеловал Алину в макушку, пахнущую духами.


Гремит фортепьяно. За клавишами — некто плотненький, пузатенький, с пушистыми бакенбардиками на пухлых щёчках жизнелюба. Он зажигательно наяривает твист. Он приплясывает плечами, торсом, щёчки его трясутся, и он тонким голоском, а-ля Джонни Холидей, выкрикивает:

Come on, come on, come o-o-on!

Let’s twist again,

Like we did last summer!..

О-о-о! Тwist again,

Like we did last year!

— Перевод! — возглашает он.

Давай-давай-дава-а-ай!

Снова твистанём,

Как и прошлым летом-м-м!

О-о-о! Твист опять,

Как и в прошлый го-о-од!

— Стоп! — Толстячок обрывает твист на полутакте. — Всем ша! Я читаю свои новые стихи!

— Прекрати! — орёт Донат и объясняет Лопухину: — Сейчас будут “лампады”, “скелеты”... голые бабы, наверное...

На другом конце стола философствующая белокурая дамочка что-то возмущённо тараторит, а два бородатых мужика возле неё кивают ей и пьют водку, улыбчиво переглядываясь.

— Я люблю тебя... — шепчет Лопухин.

Алина смотрит на него удивлённо.

— Не вас, не вас, прекрасное созданье... — шепчет Лопухин и посылает ей лучезарную улыбку. Зала плывёт, плывёт...

— Все готовы?— вкрадчиво вопрошает Аркадий. — Стих называется “Сон”. Я написал его прошлой ночью во время бессонницы.

Аркаша вперяет плотоядный взор в Алину и, полуприкрыв веки, начинает декламировать нараспев:

Мне снилась ночь и тёмный зал.

Лампада теплилась в киоте.

Рояль раскрытый прорыдал

На низкой дребезжащей ноте.

Я ждал кого-то много лет.

Забыл, кого... Лампада ала.

Воспоминание — скелет,

Мечтой прикрытый запоздалой.

А где-то в залах ждёт Она!

И я бегу. Навстречу — блики,

Улыбки, лица... Как странна

Улыбка женщины забытой!

И снится мысль: погаснет страсть,

Бессветная, всё примет Лета...

Но как же сладко с вами пасть,

О женщины, богини света!

Переплёскивание возгласов, аплодисментов, смеха. Крики:

— Не “пасть”, а “спать”, Аркаша!

— Это одно и то же!

— Я не поняла, чья пасть!

— Сон во время бессонницы! Браво, Аркадий! Ты сказал красиво!

Шум покрывается накатом Донатова баса:

— И он умер в страшных поллюциях!

Мужики ржут, дамы поперхнулись, хихикают. Алина покидает Лопухина, который уже мешком осел на стуле... Она забирает свою тарелку, вилку, рюмку, огибает стол и перебирается к Аркаше, который глядит на её манёвры ласково-плотоядно и сразу же начинает ей что-то говорить.

Лопухин остался один. “Один. Опять и снова — один... Глупо. Глупо.”

— Всё, Алиночке амбец, — басом сообщает Донат Лопухину. — Употребит её Аркашка в эту новогоднюю ночь...

С террасы принесли шампанское и пахучие горячие шашлыки. Захлопали пробки. Аркаша, как сомнамбула, всё говорил, говорил, с кошачьей плотоядностью щуря на Алину глазки... До Лопухина долетал сквозь шум его распевный речитатив: “Я послал тебе чёрную розу в бокале золотого, как небо, аи”.

— Патентованный Аркашин приём, — комментировал Донат. — Охмуряет баб стихами Блока. Алёнке каюк!

Лопухин ел лосося и пропустил момент появления в зале Незнакомки; он спохватился при всплеске аплодисментов: Данилыч с радостно-торжественным видом красовался пред всеми в свитере знакомого грубо-синего цвета, а Незнакомка оглаживала ему плечи... “Успела, успела...” выпевала она ломко-переливчатым голосом.

Лопухин перестал дышать... Спазм с такой силой сдавил горло, что глубокая саднящая боль распространилась в груди. Лопухин схватил фужер с шампанским, сделал громадный глоток...

— Кто это? — спросил он у Доната.

— Ты о ком, юноша? Ах, о Тане? Это же Танюша Дорошенко! Забыл, что ль? Журналистка! Она о вас с Павлом такой подвал сбацала в “Молодёжной правде”, а ты даже не запомнил её?.. Ну, молодёжь...

Донат забурлил что-то ещё хулительное, но в этот момент на экране телевизора выскочила картинка курантов, и кто-то включил звук. Раздался первый удар... Все шумно вскочили... Таня торопливо пробиралась за спинками стульев —

к нему, Боже мой!

Лопухин стоял неестественно прямой, от его пьяной мешковатости не осталось и следа...


Она подходит к нему. “Всё это — плутни королевы Маб”, — лепечет он. — Они смотрят друг другу в глаза — он протягивает ей шампанское — и они медленно пьют его, не расцепляя взоров — он свободной рукой берёт её руку и целует — и они остаются вдвоём в этой шумной зале, полной веселящихся людей.

Лопухин под тёмной, широко раскинувшей мохнатые чёрные лапы елью, завяз в снегу по колено и зачерпывает руками невесомый пушистый снег, кидает его себе в лицо. Каким-то несусветным обрывком проносится воспоминание из прошлого, только там была холодная вода из крана... Ах, чёрт, какое несвоевременное воспоминание! Но жгучий холод снега насладителен, свеж, крепок. “Я люблю тебя”, повторяет Лопухин.

— Сериожа! — раздаётся в темноте.

Он вытирает лицо платком и по своим следам в сугробе возвращается к дому. Таня в одном платье, тёмно-синем, стоит на высоком крыльце; виден её белый ремешок...

Ей слышен тихий скрип его шагов в снегу, и она не может разобрать, с какой стороны, ибо она только что вышла в темноту из яркого света, она не видит его и вглядывается, вглядывается в ночь, вся — порыв, вся — ожидание.

Он выступает, наконец, в полосу света, и улыбка на зыбко освещённом её лице отодвигает как лишнее все слова. Она спускается навстречу и протягивает к нему руки почти беспомощным движением маленькой девочки. Он обнимает её крепко, прочно, и душа его наполняется таким уверенным неоглядным счастьем, какого он ещё не знал в жизни. Она горячо дышит ему в щёку возле уха. В проёме двери мелькают зелёные глаза на бледном потерянном личике с завлекунчиками и довольная багровая ряшка Аркадия... Лопухин подхватывает Таню на руки и уносит её от крыльца и электрического света за угол дома, в темноту, под звёзды. Она безропотно погружается в снег своими синими туфельками-лодочками, и они пьют поцелуи друг друга, не в силах прервать эту сладкую и счастливую муку.


Лопухин и Таня исчезли с дачи не прощаясь, пальто надели уже за воротами, на шоссе. Электричка в Москву отправилась в ноль пятьдесят девять. — В окна пустого вагона из ночи на них глядела пустынная, покрытая снегом земля с ожерельями далёких электрических огней, горящих зачем-то в этот новогодний час на неведомых улицах неведомых селений. Там, наверное, тоже с топотом пляшут под музыку, некстати подумал Лопухин. Они сидели друг напротив друга; Таня сильно сжимала его руки и не отпускала их. Он смотрел в её сияющие глаза и с изумлением говорил себе: а ведь я люблю её! И вспоминал недавние мысли о Боге... Так ехали они, безучастные к ночи, к летящим мимо снегам и пространствам, ко всему, что пребывало вне их.


Таня жила на Таганке, во втором этаже древненького двухэтажного домишки в Товарищеском переулке. Двор домишки был солидно огорожен забором с чугунной оградою, и здесь же стояли ещё каменные столбы — два: мощные, увенчанные глыбистыми каменными шарами, и на столбах держались чугунные ворота — ребристо-узорчатые: стебли извилистые, чудные листья... Забор и ворота стояли косо, приземисто — за века прочно всели в землю-матушку.

По неосвещённой скрипучей деревянной лестнице с шаткими перилами они поднялись наверх. Лопухин двигался на ощупь.

— Лампочка опять перегорела, — шёпотом пожаловалась Таня.

Она пошуршала в темноте ключом... Дверь отворилась, дохнуло теплом, кофием, ёлочной хвоей... Из кухни донеслось урчание холодильника.

“Мир входящему,” сказала она и в темноте взяла его за руку.

— Как я влюбилась в тебя тогда, в Кириллове... без памяти! С первого взгляда! Как дура!.. Боже мой, как же я люблю тебя, люблю!.. Сериоженька, родной мой... В одночасье — погибла, и всё...


Аспирант Лопухин спал беззвучно, лёжа на боку и, как ребёнок, подложив под щёку ладонь. Она, откинув одеяло, сидела в постели и смотрела на него.

Ему снился Голодец, который полулежал на продавленной тахте в своей квартире на Болвановке, незнакомо старый, тёмный, похожий на отвратительное насекомое, с проплешиной на макушке, и по-хозяйски обнимал Марину, вернее, молодую свежую девушку, похожую на Марину. Лопухин стоял перед тахтой посередине комнаты, а Голодец скалился по-волчьи и что-то злое говорил ему, говорил...

Лопухин на миг проснулся. Он увидел сидящую в постели Таню, и противный сон испарился. Он мгновенно вновь счастливо уснул.

Он был молод и не ведал, что сны бывают вещие.






оставить комментарий
страница1/9
Дата23.09.2011
Размер3,15 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх