А. Ф. Лосев история античной эстетики icon

А. Ф. Лосев история античной эстетики


Смотрите также:
А. Ф. Лосев история античной эстетики...
А. Ф. Лосев история античной эстетики...
А. Ф. Лосев история античной эстетики...
А. Ф. Лосев история античной эстетики последние века...
А. Ф. Лосев история античной эстетики...
Тема Предмет эстетики...
Программа вступительного экзамена для поступающих в магистратуру по направлению «История»...
Рабочей программы учебной дисциплины история античной культуры уровень основной образовательной...
Программа курса «история античной философии» Составитель доцент М. О...
Программа дисциплины дпп. В. 03 История античной культуры цели и задачи дисциплины...
Учебники Лосев А. Ф. и др. Античная литература (любое издание)...
Учебно-методический комплекс по дисциплине «История античной техники» для направления 050400...



Загрузка...
страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   25
скачать

www.koob.ru

А.Ф.Лосев


ИСТОРИЯ АНТИЧНОЙ ЭСТЕТИКИ

ВЫСОКАЯ КЛАССИКА

История античной эстетики, том III

М.: "Искусство", 1974


Посвящается Азе Алибековне Тахо-Годи


Вступительные замечания


Настоящая книга представляет собой продолжение двух других книг того же автора - "История античной эстетики (ранняя классика)" (М., 1963, в дальнейшем цитируется как первый том) и "История античной эстетики (Софисты, Сократ, Платон)" (М., 1969, в дальнейшем цитируется как второй том).

Третий и четвертый тома "Истории античной эстетики" заканчивают изложение того большого периода античной эстетики, который мы называем периодом классики. Этот период классики, как и во всех последующих культурах, характеризуется объективизмом эстетических построений, их строгостью и простотой, а также подчинением всего субъективного этим объективным структурам. Весь период классики занимает в античной эстетике века с VI по IV до н.э. в Греции. Как мы показали в предыдущем томе, период античной классики приходится на раннее рабовладение, которое сменило собою предшествующую общинно-родовую формацию с ее первобытным коллективизмом и тем самым освободило отдельную личность от общинных авторитетов, создав новое объединение свободных собственников, так называемый полис. Как показал Маркс, основной экономической единицей тут пока еще является не раб, но мелкий свободный собственник, при котором имеется небольшое количество рабов в виде помощников хозяина в процессе производства. Пока существовало равновесие свободных и рабов, в Греции существовало то, что мы теперь называем периодом классики. Однако чрезвычайно быстрое развитие рабовладения создавало не только новые социально-политические структуры, но и структуры в области эстетической мысли.

Первая ступень античной классики характеризуется слабым, можно сказать, младенческим состоянием рабовладения. Однако уже и здесь благодаря рабскому труду личность достаточно освобождается для того, чтобы отделять умственный труд от физического (чего как раз не было в предыдущей общинно-родовой формации) и тем самым создавать совершенно новые мировоззренческие структуры. Нерасчлененный коллективизм ближайших родственников в эпоху общинно-родовой формации приводил к тому, что человеческое сознание переносило в обобщенном виде общинно-родовые отношения на всю природу и на весь мир. Мир оказывался предельно обобщенной родовой общиной, откуда и вытекал характерный для того времени способ мышления - мифологический. Мифология и есть не что иное, как предельно обобщенная и универсальная мировая родовая община, поскольку боги, демоны и герои представляют собою такие силы природы, которые трактованы как члены универсальной родовой общины, основанной на коллективизме ближайших родственников. Это самое мифологическое мышление и расшатывается в период рабовладения, когда значительная область производительных сил состоит из рабов, то есть людей, трудящихся на манер домашних животных в непосредственно данных границах живого организма без всякого применения и развития собственных умственных способностей. Развитие ума оказалось привилегией свободных людей. Освобождаясь от общинно-родовых авторитетов, сознание тем самым пыталось освободиться и от мифологии, заменяя ее чисто умственными структурами, приводившими уже не к мифологическому, но к натурфилософскому образу мышления. Мир предстал теперь в виде материальных стихий, все еще живых и одушевленных, но лишенных антропоморфической разумности; такое разумное понимание космоса уже требовало своих собственных и специфических формулировок. Так родилась досократовская натурфилософская эстетика.

Ранняя классика, таким образом, является прежде всего космологической, поскольку живой, одушевленный и чувственно воспринимаемый космос был тогда лишь предельным обобщением того живого человеческого организма, который производил только в силу непосредственно свойственных ему живых сил, управляясь теми или иными законами, не выходившими за пределы его самого и имманентно ему соприсущими. Числа пифагорейцев в раннюю эпоху отличаются от руководимых числами материальных стихий, но неотделимы от них и часто тоже трактуются у пифагорейцев вполне материально. Логос Гераклита неотделим у этого философа от его основной стихии, космического первоогня, и не является каким-нибудь надматериальным или надкосмическим началом. Это начало и есть у Гераклита сам огонь, только взятый в своем структурном оформлении. То же самое необходимо сказать и о "корнях" Эмпедокла, и о гомеомериях Анаксагора, и об атомах Демокрита, и о воздушном мышлении Диогена Аполлонийского.

Это равновесие материальных стихий с их структурной упорядоченностью возможно было только тогда, когда само человеческое сознание питалось такими же тенденциями равновесия, которые были и в социально-исторической области. Равновесие это, однако, постепенно и в целом быстро разрушалось в связи с тем, что человеческое сознание, питавшее такого рода равновесную и гармоническую эстетику, находилось теперь уже под влиянием растущего рабовладения, под влиянием растущих рабовладельческих интересов, которые в свою очередь росли ввиду необходимости охранять растущий полис и доставлять ему все более и более значительные жизненные ресурсы. Зарождалась та эстетика, которая основывалась на гораздо более богатом развитии отдельного индивидуума и на гораздо более дифференцированном мышлении, доходившем иной раз до самого настоящего субъективизма и анархизма. Это явление характерно для Греции второй половины V века до н.э., когда выступили так называемые софисты, резко порвавшие с прежним космологизмом и требовавшие основного философско-эстетического внимания не к объективному космосу, но к субъективной жизни человека. Этот период античной эстетики мы называем, в отличие от предыдущего космологизма, антропологическим. Сюда мы отнесли и Сократа, который хотя и боролся с софистами, но тоже не выходил за пределы интересов человека, тоже не занимался космологией и только требовал (в отличие от софистов) изучать более устойчивые структуры человеческого сознания, чтобы они могли противостоять софистическому анархизму. Этот период софистов, Сократа и ближайших учеников Сократа, кроме Платона, мы называем также средней классикой ввиду явно переходного его характера, ставшего необходимым для заострения проблем сознания и мышления вместо более ранних объективно-космологических форм эстетической мысли, поскольку на первый план здесь выдвигались проблемы субъективно-человеческого мышления. Эту среднюю ступень античной классики мы называем также рефлективной или дискурсивной, противополагая ее интуитивному характеру старой космологической эстетики.

Новая и последняя ступень античной классики представлена Платоном и Аристотелем, восстановившими прежнюю интуитивную космологическую эстетику и соединившими ее с рефлективной ее разработкой у софистов и Сократа. В социально-историческом смысле такого рода эстетика уже не могла базироваться на прежних полисных отношениях, для которых характерно равновесие рабовладельцев и рабов и непосредственный, прямой, простой и малоразвитый характер рабовладения. Прежний полис уже давно рвался к тем или другим универсальным формам, требовавшим больших завоеваний, новых территорий и огромного притока рабов, необходимых для жизненного обеспечивания полиса. Однако это крупное рабовладение явно не вмещалось в уютные и непосредственные границы прежнего миниатюрного полиса. Отсюда понятно как постепенное разрушение полисной системы, так и стремление многих ее деятелей восстановить прежний простой и наивный полис. Классический полис, однако, погибал, и вместо него приходило время обширных военно-монархических организаций, которые и осуществились, сначала в связи с македонскими завоеваниями, а потом в.связи с возникновением Римской республики и мировой империи Рима. Греческие полисы превращались теперь в захолустную провинцию, и никакие попытки оживить этот старый полис не приводили к осязательным результатам. Полис оказался теперь только мечтой, только утопией, а его восстановление было возможно не в виде фактическом и реально историческом, но только в виде лишь идейного восстановления, лишь в виде реставрационной идеологии. Представителями такой реставрационной эстетики и явились Платон и Аристотель. Их эстетику в смысле ее содержания мы называем поэтому не просто космологической или антропологической, но уже объективно-идеалистической, или эйдологической. Такого рода эстетику ввиду ее резко выраженного, систематического характера уже необходимо называть зрелой, или высокой классикой. У Платона и Аристотеля основным предметом эстетики является космос не в прямом и непосредственном виде, но в виде осуществления вечных идей; а те общие идеи, к которым стремился Сократ в своей борьбе против софистов, рассматриваются у Платона и Аристотеля не просто как общие идеи сами по себе, но как обобщенно-космологические, то есть как вечные идеи в своем вечном существовании. Они теперь стали порождающими моделями для самого космоса, а космос стал трактоваться как результат этого порождения. Такую зрелую, или высокую ступень античной классики мы называем по ее содержанию спекулятивной, или эйдологической, а по ее основному методу - объективно-идеалистической. На этом закончилась вся античная классика, основанная на космологии, то непосредственно и наивно данной, то спекулятивно обоснованной. Дальше, после смерти Аристотеля, начинается обширный период античной эстетики, который явился отражением неимоверно разросшегося рабовладения и тем самым основывался на неимоверном самоуглублении человеческого субъекта (без чего невозможно было завоевание, организация и охрана ставших теперь необходимыми для охранения рабовладельческого строя обширных военно-монархических организаций). Этот последний период античной эстетики мы называем эллинизмом. Он охватывает собою всю эллинистическо-римскую эпоху, вплоть до падения Западной Римской империи в V веке н.э.

Таким образом, с точки зрения хронологической последовательности и с точки зрения общеисторического развития мы различаем:

1. раннюю классику (VI-V вв. до н.э. - досократовская эстетика),

2. среднюю классику (вторая половина V в. до н.э. - софисты, Сократ и сократики) и

3. зрелую, или высокую классику (IV в. до н.э. - Платон и Аристотель с их школами).

С точки зрения содержания вся эта классическая эстетика делится у нас на:

1. космологическую (досократовская космология) ступень,

2. антропологическую (софисты, Сократ и сократики) и

3. спекулятивную, или эйдологическую ступень (Платон и Аристотель).

Наконец, в отношении метода вся эта эстетика античной классики может быть разделена на:

1. интуитивную,

2. рефлективную и

3. объективно-идеалистическую ступени.

В заключение необходимо объяснить, почему Платон и Аристотель отнесены у нас к одной и той же ступени, а именно к зрелой, или высокой, спекулятивной, или эйдологической и объективно-идеалистической. Уже сейчас необходимо ясно и четко формулировать этот тезис, хотя обоснование этого тезиса дается в отделе об Аристотеле.

Аристотель действительно во многом, даже и в основном, расходится с Платоном, - в частности, в учении об идеях. Но подробное изучение текста обоих мыслителей свидетельствует о том, что Аристотель в своей критике изолированного царства идей имеет в виду не столько Платона, сколько некоторых своих собратьев по платоновской школе, а именно прежде всего мегарскую школу, которая действительно с начала и до конца разрывала мир идей и мир действительности. Далее Платон, как показывает детальное исследование, не только никогда не утверждал изолированного существования идей, которые для него всегда были только общими закономерностями космоса или его порождающими моделями, но, наоборот, сам же критиковал такое изолированное существование идей{1}. И, наконец, Аристотель не столько критикует Платона за излишний идеализм, сколько считает этот идеализм недостаточным и, как мы покажем ниже (т. IV), продолжает, развивает и значительно углубляет платоновский идеализм, учение о мировом Уме, о наличии в нем субъекта и объекта, о тождестве этого субъекта и объекта, о наличии в нем своей собственной и специфической ноуменальной материи, об Уме как перводвигателе и о наличии в нем первопотенции, переходящей в живую энергию, или "энтелехию" всего сущего, включая материальный мир. Все эти проблемы либо весьма элементарно намечаются у Платона, либо отсутствуют у него совсем. И в разработке всех этих проблем Аристотель является не противником Платона, но его дальнейшим продолжателем. Поэтому вернее было бы противопоставлять Платона и Аристотеля не как теоретика изолированных идей и их противника, но как представителей общепринципиальной объективно-идеалистической эстетики и дифференцированной объективно-идеалистической эстетики.

В связи с этим, наконец, лишь внешней и чисто терминологической проблемой является отнесение Платона и Аристотеля к высокой, или зрелой классике. Ввиду явного различия обоих мыслителей и ввиду преобладания у Платона общих эстетических исследований над дифференцированными, а у Аристотеля, наоборот, ввиду преобладания дифференцированных структур над общими мы считали бы удобным относить Платона к зрелой, или высокой классике, а Аристотеля к тому, что можно было бы назвать поздней классикой. Но вопрос о таком чисто терминологическом разграничении достаточно несуществен. Здесь не условно лишь само существо дела - противоположение общего и дифференцированного идеализма.

Наконец, если мы говорим о ранней и о зрелой классике, включая и позднюю классику, то естественно спросить, испытывала ли классика также и состояние своего разложения, как это бывает в истории вообще со всякими эпохами. Несомненно, такое разложение было. Но оно было связано не с деятельностью Платона и Аристотеля, представителей расцвета классики, а с другими сократовскими школами - с киниками, киренаиками и мегарцами. Однако согласно общему плану нашего исследования эти представители разложения классики излагаются у нас в связи с деятельностью Сократа и его разнообразных последователей{2}.

Более подробная социально-историческая характеристика эстетики Платона и эстетики Аристотеля будет дана нами ниже, в соответствующих разделах истории эстетики.

Высокая, или зрелая классика излагается у нас в двух томах. Один из этих томов посвящен не затронутому во II томе учению Платона об искусстве, а также общей й сводной характеристике классического платонизма, а другой посвящен Аристотелю как завершителю эпохи классики, давшему не только общее учение об идеях, но и чрезвычайно большую его дифференциацию в виде огромного количества дистинктивных и дескриптивных моментов. По общему счету томов нашей "Истории античной эстетики" это будет уже IV том, и называться он будет периодом поздней классики.


Часть Первая

^ УЧЕНИЕ ПЛАТОНА ОБ ИСКУССТВЕ

ТЕОРИЯ ИСКУССТВА


§1. Введение


1. Общеэстетические основы искусства

Уже общий обзор теоретической, философской эстетики Платона дает все основания для того, чтобы принципиально судить о значении и оценках искусства в системе философа. С тем или иным пониманием искусства мы встречаемся у Платона решительно на каждом шагу. Поэтому то, что предстоит нам сделать сейчас в связи с его основным эстетическим принципом и многочисленными модификациями этого принципа, едва ли внесет что-нибудь новое в предыдущее изложение эстетики Платона. Однако то, на что мы раньше наталкивались только случайно и не систематически при изучении проблем общей эстетики Платона, предстоит сейчас изложить систематически, со всеми необходимыми подробностями и с изучением всей относящейся сюда терминологии.

Так, прежде всего нам уже не нужно будет решать вопрос о том, что такое искусство, по Платону, в его существе. Настоящее, подлинное и совершенное произведение искусства, по Платону, - это видимый и осязаемый, чувственно-материальный космос. В нем максимально осуществились все идеальные принципы бытия, и в нем до предельного совершенства дошли все материальные основы бытия. Из предыдущего ясно и то, что все другие произведения искусства уже не являются настоящими произведениями искусства, а только слабой их копией, или, как говорит Платон, только подражанием космосу, а через него - и осуществленным в нем вечным идеям. Совершенное воплощение идей в космосе снимает самую проблему о противоположности искусства и природы, поскольку космос в совершенно одинаковой степени является и специально организованным произведением искусства и вполне безыскусственной, свободной, даже случайно возникающей природой. Вместе с тем, конечно, снимаются и все те вопросы, которыми всегда занималась теория искусства. Таковы вопросы о форме и содержании, об этическом и эстетическом начале в искусстве, об его реализме или идеализме, об его стиле, об его творческих причинах и пассивных материалах, об его происхождении, назначении, цели, идейности, прогрессе и об его идеале. Все эти проблемы уже решены. Платоном в его общей, философской эстетике; и в последующем нас ожидают только детали и терминология всей этой проблематики.

Ясной из предыдущего оказывается также и оценка того, что обыкновенно среди людей называется искусством. Это искусство не вызывает никаких возражений со стороны Платона только до тех пор, пока оно, подобно космосу, тоже творит, и притом в идеальной форме, самые настоящие и доподлинные вещи. Поэтому настоящий художник - это либо опытный и искусный ремесленник, создающий столы, скамьи, одежду, обувь и т.д., либо земледелец, либо врач, умеющий хорошо лечить болезни, либо политик, умеющий создавать и внедрять в человеческую жизнь идеальные формы человеческого общежития. Ясно также и то, что художник в европейском смысле слова, создающий произведения искусства ради чистого наслаждения или даже ради познания жизни, по Платону, вовсе не есть подлинный художник. Такой художник живет только иллюзиями, а воплощение иллюзий в жизнь далеко от подлинных задач искусства. Такие художники вовсе не нужны, и при построении идеального государства их необходимо из государства удалять.

С другой стороны, однако, такой взгляд вовсе не означает полного непризнания искусства со стороны Платона. Как уже сказано, искусство всегда хорошо там, где оно создает реальную жизнь или по крайней мере помогает ее созданию. Военная музыка, поддерживающая бодрость духа военных людей, не только всячески приветствуется Платоном, но считается даже необходимой. И та музыка, которая сопровождает наши молитвы и тоже способствует сохранению бодрости духа, также вполне необходима. Да и вся бытовая музыка в том случае, если она не расслабляет нравы, не изнеживает людей, не отвлекает их от дела, а помогает их мирному труду и облегчает, оживляет и углубляет взаимные отношения между людьми, такая музыка - тоже необходима. Другими словами, искусство в эстетике Платона признается только как слуга жизни и ни в каком другом качестве не допускается.

Ясным, наконец, является и то, как с точки зрения Платона надо оценивать художественные произведения прошлого. Гомер в тех случаях, когда он изображает богов в дурном виде, не должен изучаться в идеальном государстве. Прославленные авторы трагедий, часто вызывающие, с точки зрения Платона, никому не нужные страсти, слезы, всякого рода страхи и тем самым ослабляющие волевую целенаправленность зрителей, также должны быть исключены, потому что они не создают ничего полезного для общества, не поддерживают его духовной бодрости и крепости и только приучают зрителей к праздности и безделью.

Таким образом, общие контуры теории искусства у Платона выясняются уже на стадии анализа его общеэстетических взглядов. Остаются детали, нередко весьма существенные, необходимая их систематизация (у Платона они, как всегда, разбросаны и плохо согласованы) и терминология (без точного уяснения которой вообще невозможно ясное представление о предмете).

В первую очередь необходимо заняться самой общей терминологией искусства у Платона - терминами techne, "искусство", "ремесло" и mimesis, "подражание". А затем нужно будет формулировать также и выражаемые этими терминами платоновские понятия.


2. Терминологический метод

Как и первые два тома нашей "Истории античной эстетики", настоящий третий том тоже будет иметь в виду по преимуществу эстетическую терминологию Платона. Это необходимо делать из-за следующих двух обстоятельств.

Во-первых, терминологическая обработка не только греческой философии и эстетики, но и всей греческой литературы является в настоящее время насущной задачей науки. За все время существования классической филологии издавалась масса всякого рода словарей, но тем не менее семасиология всегда являлась одной из самых отсталых дисциплин, особенно семасиология историческая. Реакцией против несемасиологического исследования философских и литературных произведений в современной науке является выдвижение на первый план изучения именно истории отдельных слов и особенно отдельных понятий и терминов.

При этом необходимо, конечно, отдавать себе полный отчет в том, что никакое произведение литературы или философии отнюдь не сводится только к изучению отдельных терминов. За терминами, которые фигурируют в данном произведении, стоит еще само это произведение - то целое, в отношении которого отдельные термины и концепции являются только частями. А ведь уже элементарная диалектика учит нас, что целое не сводимо к отдельным частям, а является новым качеством, которое по своему содержанию иной раз не имеет никакого отношения к составляющим его отдельным, изолированно взятым качествам. Итак, мы изучаем терминологию античных мыслителей ради точного представления о том, в какой форме они выражают свои мысли. Ведь, не поняв формы какого-нибудь содержания, нельзя понять и самого содержания.

Во-вторых, уже второй том нашей "Истории античной эстетики" обнаружил неимоверную терминологическую пестроту эстетики Платона.

Хорошо известна общая нетерминологичность языка Платона. За словами здесь не только не закреплены сколько-нибудь определенные значения, но, наоборот, Платон постоянно увлекается переходами значения слова, игрой на различных значениях одного и того же слова и прекрасно себя чувствует в условиях полной расплывчатости этих значений. Пестрота отдельного термина и множество присущих ему семантических оттенков должны быть изучены нами в первую очередь. Но нельзя увлекаться тем нигилизмом, который часто возникает на путях изучения всех бесконечных семантических оттенков платоновского текста. Мы никогда не должны прекращать наших поисков того глубинного и центрального ядра, которое лежит за фактической пестротой употребления данного термина. На огромную терминологическую пестроту указывал итальянский ученый Бруно Лауретано{3}. Примером современного отношения к терминологии Платона является новая работа немецкого ученого Манншпергера {4}.

Манншпергер провел скрупулезный анализ термина physis{5} у Платона. До него работ именно на эту тему не существовало. Д. Манншпергер считает себя продолжателем того нового понимания платоновского языка, которое было выдвинуто Ю. Штенцелем (см. ниже, стр. 15). Слово physis Платон употребляет чрезвычайно часто, особенно в поздних произведениях, - гораздо чаще, чем даже такие основные для платоновской философии термины, как eidos, idea, oysia, и чаще, чем употребляет это слово physis Аристотель. Д. Манншпергер насчитывает у Платона не менее 778 мест со словом physis. Но значение этого термина настолько расплывчато и неопределенно, что никто из исследователей не хотел браться за его определение. Виламовиц{6}, например, устраняет саму проблему значений этого важнейшего термина, считая, что старик Платон употреблял его просто ради обстоятельности стиля совершенно в том же значении, что слова eidos, idea, dynamis{7}. Г. Лейзеганг{8} даже упрекает Платона за то, что тот безнадежно запутал значения слов physis, techne и nomos{9}, употребляя их без разбора, одно вместо другого. В целом у исследователей складывается впечатление, что в результате смешения понятий, недостатка логической четкости, неряшливости старческого стиля, многозначности и неопределенности в учении Платона о природе царит полная неразбериха, в которую не стоит даже и углубляться.

На такой точке зрения стояли в основном исследователи Платона с древнейших времен вплоть до начала XX века. Уже Диоген Лаэрций говорит о Платоне: "Часто он пользуется и различными словами в отношении одного и того же обозначаемого... Пользуется он и противоположными выражениями, говоря об одном и том же" (III, 38, 64). Диоген Лаэрций высказывает догадку о причине такой практики: "Разнообразными словами он пользуется для того, чтобы быть малопонятным для тех, кто не разбирается в деле" (63). А в 1906 году Вайлати пишет{10}, что у Платона термины, относящиеся к абстрактным идеям, неспособны "надолго сохранить точное и строго определенное значение, первоначально приписываемое им".

Совершенно другой подход предложил Ю. Штенцель, который высказал революционную мысль, что у Платона "именно в тех понятиях, которые нам кажутся неустойчивыми и многозначными, надо пытаться увидеть орудия глубочайшего прозрения в суть вещей"{11}. Штенцель предположил, что как раз объяснения самых основных, исходных понятий мы у Платона найти не сможем, потому что они для него кажутся понятными сами собой. Язык Платона, как указывает Штенцель, связан живой и теснейшей связью с родным языком его народа. Платон берет из этого последнего слова в их древнейшем этимологическом значении, со всей "аурой", как выражается Штенцель, которая их окружает.

Все эти обстоятельства выпали из поля зрения большинства европейских ученых по причине их увлечения логическим аспектом языка. В связи с этим полезно вспомнить интересное рассуждение Л. Витгенштейна. В своих "Философских исследованиях"{12} он сравнивает мышление при помощи языка, построенного кристально чисто с логической точки зрения, с передвижением человека, стоящего на, абсолютно чистой поверхности льда. С одной стороны, такой человек находится в наилучших условиях для быстрого и легкого перемещения. С другой же стороны, никакое перемещение в действительности для него невозможно в силу самой этой гладкости льда: чтобы оттолкнуться, ему нужна шероховатая поверхность. Платон в своей терминологии стоит именно на такой шероховатой поверхности естественного языка, со всей непоследовательностью и нелогичностью этого языка. Но, как отмечает Г.Г. Гадамер в своей работе о 7-м письме Платона{13}, именно многозначность и "метафоричность" языка делают его для Платона пригодным орудием.

Таковы предпосылки, с которыми следует подходить к проблеме терминологии Платона{14}.

Разумеется, одними терминами при изучении той или иной теории не обойдешься, поскольку многое и даже существенное в ней может быть выражено и без помощи соответствующих строгих терминов, а как-нибудь образно, иносказательно, художественно, а иной раз даже и обыкновенным, вполне обывательским языком. Все эти нетерминологические элементы всякой теории нами учитываются. Тем не менее едва ли можно спорить против того, что наибольшее значение имеют здесь специальные выражения самого Платона. С них и необходимо начинать изучение всякой платоновской теории, не забывая и того, что выражается у Платона и без специальной терминологии.






оставить комментарий
страница1/25
Дата23.09.2011
Размер6.37 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   25
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх