А. Г. Гачевой и С. Г. Семеновой. Издательство «evidentis» icon

А. Г. Гачевой и С. Г. Семеновой. Издательство «evidentis»


Смотрите также:
А. Г. Гачевой и С. Г. Семеновой. Издательство «evidentis»...
А. Г. Гачевой и С. Г. Семеновой. Издательство «evidentis»...
А. Г. Гачевой и С. Г. Семеновой...
А. Г. Гачевой и С. Г. Семеновой...
А. Г. Гачевой и С. Г. Семеновой...
А. Г. Гачевой и С. Г. Семеновой...
А. Г. Гачевой и С. Г. Семеновой. «Традиция»...
А. Г. Гачевой и С. Г. Семеновой...
А. Г. Гачевой и С. Г. Семеновой...
Книга рассчитана на широкий круг читателей...
Книга рассчитана на широкий круг читателей...
Избирательная комиссия...



Загрузка...
страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   42
скачать
Николай Фёдорович
Фёдоров



ПИСЬМА Н. Ф. ФЕДОРОВА


Печатается по:
Н.Ф. Федоров., Собрание сочинений в четырех томах.
Том 4-й, Дополнения и комментарии к 4 т.
Составление, комментарии и научная подготовка текста
А.Г. Гачевой и С.Г. Семеновой.
Издательство «evidentis»,
Москва, 2005


г. Москва – 2005г.
Редакция сайта
БОЛЕСМИР


ОГЛАВЛЕНИЕ


ПИСЬМА Н. Ф. ФЕДОРОВА 4

1873 4

1874 7

1875 11

1876 14

1878 18

1879 23

1880 24

1882 26

1884 28

1887 29

1888 30

1889 36

1890 40

1891 45

1892 57

1893 66

1894 77

1895 99

1896 113

1897 126

1898 134

1899 180

1900 220

1901 245

1902 263

1903 288

^ ПИСЬМА НЕ ПОДДАЮЩИЕСЯ ТОЧНОЙ ДАТИРОВКЕ 295

ДРУГИЕ РЕДАКЦИИ 297

ДОПОЛНЕНИЯ 309

КОММЕНТАРИИ 315

КОММЕНТАРИИ К РАЗДЕЛУ «ДОПОЛНЕНИЯ» 618


^ ПИСЬМА Н. Ф. ФЕДОРОВА


1873

1.

Н. П. ПЕТЕРСОНУ

19 августа 1873. Москва

Ваше дружеское предложение1, добрейший Николай Павлович, я не могу иначе принять, как с большою благодарностью. Вам однако известно, что я в настоящее время не могу выехать из Москвы. До сих пор прочитано 55 листов, всех же листов 140!2 Даже приблизительно трудно сказать, когда будет все окончено. Впрочем, если я не ошибаюсь, учитель земской школы не без удовольствия примет на себя, хотя бы и временно, обязанность архивариуса. При этом только условии, мне кажется, и может осуществиться Ваше прекрасное предложение относительно учеников. Во всяком случае я еще не теряю надежды поселиться у Вас, в Керенске. Свидетельствую мое почтение Фаине Ивановне, Никол<аю> Ивановичу3.

Не забудьте написать: занимают ли детей игрушки, которые Вы купили в Москве?

До свидания. Искренно любящий Вас

Николай Федоров.

М<осква> 19 авг<уста> 1873.

Адресуйте Ваши письма: Большая Грузинская улица, дом Морозова, в кварт<иру> чинов<ника> Иванова.

Как только найду квартиру, тотчас извещу Вас.

2.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

10 сентября 1873. Москва

Предположение, о котором Вы говорите в письме своем от 29 го августа1, мне кажется, встретит множество едва ли преодолимых в настоящее время затруднений, если даже ограничиться на первый раз введением наблюдений в одной только школе. Упомяну о некоторых. Для барометрических наблюдений нужно определить предварительно высоту места над уровн<ем> мор<я>; инструменты должны быть выверенные; со стороны учителей требуются некоторые познания в физике и физичес<кой> геогр<афии>. Кроме того, дороговизна инструментов может возбудить неудовольствие в Зем<ском> собрании, для которого все это будет казаться излишнею роскошью*. (Эти затруднения главным образом зависят от недостатка в наших городах специалистов (землемеров, врачей и пр.), которые и хотели и могли бы принять участие в этом деле.)

В виду таких затруднений, мне кажется, следовало бы, отложив на время представление этого предположения земскому собранию, заняться подготовительною работою и прежде всего приобресть для учителей, желающих ознакомиться с этим делом, какое-нибудь руководство к метеорологии (лучшее из руководств, известных мне [часть текста оторвана]). Желая, сколько могу, содействовать Вам в этом предприятии, я постараюсь не пропустить ни одного сочинения, выходящего по этому предмету, и извещать Вас о них своевременно. О всем прочем надеюсь переговорить с Вами лично. 64 листа кончены.

Искренно любящий Вас

Н. Федоров

Если можно, пришлите мне записку Вашу о зимних промыслах в Керенском уезде, составленную Вами для Губернс<ких> Ведомостей2. Не забудьте также выслать адрес г<оспо>жи, которая занимается шелководством3.

10 сентября 1873.

3.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

20 сентября 1873. Москва

Обращаюсь к Вам, добрейший Николай Павлович, с просьбою. В одном из Ваших писем Вы предлагали мне место архивариуса... По известным Вам обстоятельствам я не мог тогда окончательно воспользоваться Вашим предложением1. В настоящее же время — если, конечно, это место остается вакантным и не имеется других каких-либо препятствий — я охотно принял бы его. Но усерднейше прошу Вас не стесняться отказом, если есть хотя малейшие затруднения к осуществлению Вашего тогдашнего предложения. Подумайте хорошенько! — Относительно условий одно только я нахожу несколько неудобным: опасаюсь стеснить Вас, принимая Ваше обязательное предложение поместиться в Вашем доме. Нельзя ли будет приискать очень небольшую, дешевенькую каморку? Вероятно, в Керенске квартиры недороги. Впрочем, полагаясь на Ваше благоусмотрение, остаюсь в ожидании ответа

любящий Вас Николай Федоров.

На проезд, полагаю, не потребуется более 15 и руб.

М<осква>. 20 сентября 1873.


1874

4.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

10 января 1874. Москва

Оканчивал я последний корректурный лист, когда получил Ваше письмо1, добрейший друг, Николай Павлович. Предложение Ваше, как видите, пришло как нельзя более кстати. Только в условиях Вашего наиделикатнейшего предложения нужно сделать некоторые перемены: плату необходимо уменьшить, а к незначительным занятиям по библиотеке2 присоединить какую-нибудь работу, например, переписку3. Прошу Вас усерднейше обратить внимание на этот, по моему мнению, очень важный пункт. Только, т<ак> ск<азать>, осязательный труд может быть оплачиваем, все же прочее, по Вашему справедливому замечанию, не подлежит денежной оценке.

До 16 го января я останусь на теперешней своей квартире и к этому числу надеюсь получить от Вас ответ. В ожидании ответа я начал собирать различные сведения, относящиеся к Керенскому краю. Из этих материалов можно составить местн<ый> историческ<ий> учебник, который мог бы заинтересовать не одних только учащихся изображением того участия, которое принимал любимый Вами Керенск, как и всякий другой уголок России, в делах Русской земли и какую службу сослужил этому делу4. Об этом предмете надо говорить или очень много, или уже ничего не говорить. При свидании будем говорить много, и тогда, я надеюсь, Вы пожелаете принять деятельное участие в сей работе.

Любящий Вас Ник. Федоров.

М<осква>. 1874 г. 10 января.

5.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

27 июля 1874. Москва

Друг мой Николай Павлович.

Выпись, данная Вешнякову на поместье Асайки Бекбулатова Карачурина, по словам Чаева и Соловьева, имеет немаловажное историческое значение1. По желанию Чаева, занимающегося специально этим временем, я убедительнейше прошу Вас переслать к нему помянутую выпись. Адрес его: В Москву, в Оружейную Палату, Помощнику Директора Николаю Александровичу Чаеву. По снятии копии рукопись будет возвращена к Вам в целости. Он же, Чаев, желал бы напечатать вполне всю выпись в приложении к своей книге, которая приготовляется им в настоящее время к печати2, и предлагает, сколько пожелаете, оттисков с этой выписи.

Данные к Истории Керенска, относящиеся ко времени Асайки, можно найти в «Материалах», изданных «Русскою Беседою» в Москве 1857 года3 на стр. 134, 135, 151, 163, 164 и мног<их> других.

---------------------

Свидетельствую мое почтение Фаине Ивановне4, детям, моим хозяйкам и вам.

Любящий Вас Николай Федоров.

Мой адрес: Марьина Слободка, Александров переулок, дом Дорофеева.

Москва, 1874 г. Июля 27.

6.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

12 августа 1874. Москва

Очень жаль, добрейший друг Николай Павлович, что Вы не побывали в Москве, я сообщил бы Вам небезынтересные сведения о Керенске XVII века. Те страницы, которые означены в прошлом письме1, переписаны и ждали Вас. Конечно Вы, по всей справедливости, можете мне заметить, что выпись2 не заставила себя ждать. Сознавая себя неправым, могу только благодарить Вас за ту дружескую поспешность, с которою Вы исполнили мою просьбу. Чаев не замедлил также письменно выразить Вам свою искреннюю признательность3. Еще в одной вине следует принести покаяние: поверьте, что на этот раз я весьма сожалею, что остался, как Вы говорите, верен себе, да неверен — прибавлю от себя — долгу благодарности. Следовало бы, по крайней мере, поблагодарить тех, по милости которых я очень скоро, без всяких задержек и остановок, доехал до Моршанска и кроме всевозможной предупредительности и внимательности ничего другого не видал и за все сие спешу принести мою запоздалую благодарность4. Рассказ о дальнейшем пути позвольте отложить до личного свидания и обратиться теперь к рассказу о Вашем, гораздо более занимательном, путешествии5. Сведения о Болычевке6 любопытны и были бы еще любопытнее, если бы Вы поискали хотя в тех обрывах, из которых Керенцы добывают камень, каких-либо окаменелостей, раковин и т. п. и вместе с образчиками самой каменной породы привезли бы их в Москву, если намерены пожаловать сюда. Ржавец7 ждет от Вас более подробного описания; точно так же и Медвежий угол: Вы, вероятно, помните, что есть в Керенском уезде другой Медв<ежий> угол. Он находится там, где развиляется Ушенка8. Что же касается до Чиуш-Каменки9, до обилия в ней камня, то об этом я слышал от Вас еще в Керенске. И тогда уже сделано было предположение о происхождении Каменки10 (без камня) от Чиуш-Каменки, богатой этим материалом. Предполагалось также для окончательного удостоверения в этом происхождении навести справку о прозвищах крестьян первой Каменки и сравнить их с известными уже Вам крестьянскими фамилиями последней, т. е. Чиуш-Каменки, очевидно, получившей свое название от самой местности, содержащей много камня, а не по наследству или происхождению, как первая Каменка11. Этот прием, кажется, можно употребить для разрешения Вашего недоумения относительно Баранчеевки12. Баранчеевка в XVII в. называлась Вадовскою, но такое же название носила Коповка13, а может быть, и другие селения, лежащие по течению Вада14. Вышеупомянутый способ сравнения прозвищ может дать некоторые указания на происхождение Баранчеевки, если только в ней самой или в ее окрестностях нет какого-нибудь ручья, носящего название «Вада», что, впрочем, мало вероятно.

Очень жаль, что, бывши в Ижморе, Вы не навестили священ<ника> Масловского15, от которого могли получить какие-нибудь сведения об этой интересной местности, принадлежавшей, как Вам известно, Московскому Благовещенскому Собору16. Если случится побывать Вам в сел<ении> Котле, не забудьте расспросить о Кудеяре и его дочери...17 Затем, пожелав Вам, всему Вашему семейству и всему Керенску, о пребывании в котором не забуду, всякого блага, ост<аюсь> любящий Вас

Ник. Федоров

День Ваших имянин мне будет теперь памятен18.

М<осква>. 1874 г. Августа 12.

7.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

25 сентября 1874. Москва

Друг мой Николай Павлович,

Вы, вероятно, уже получили «Рус<ский> Архив» нынешнего года. Этот журнал посылает к Вам П. И. Бартенев1. Обратите внимание в № 8 на статью «Лорд Мальмсбюри о России в царствование Екатерины II», гл. 31 я (Депеша лорда Гарриса лорду Стормонту) и гл<ава> 27 на стр. 397. И<ван> Р<оманович> Рон<цов>, о котором говорится в означенных главах, по словам редактора «Рус<ского> Арх<ива>», был сыном англичанки Брокет2. Некоторые подробности о событиях, в которых участвовал И<ван> Р<оманович>, можно отыскать у Шлоссера в Истории XVIII го века3.

Сведения о Керенске, извлеченные мною из материалов, относящихся ко времени Разина, переданы Н. А. Чаеву для пересылки к Вам вместе с Вешняковскою выписью4. Надеюсь я также получить копию с Наказа, которым (уповательно) снабдило Керенское дворянство своего депутата Ломоносова5.

На письмо Ваше буду отвечать в следующий раз. Видели ли Вы архив Архангельской церкви?6

Пожелав Вам и всем Вашим всякого блага, остаюсь любящий Вас

Ник. Федоров

25 сентяб<ря>

8.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

17 ноября 1874. Москва

Друг мой Николай Павлович, Вы очень меня порадовали, уведомив, что у Вас все по-старому: председателем Ильин, и Вы, конечно, секретарем1. У меня тоже по-старому: Бартенева я оставил...2 В настоящее время нахожусь у Чижова. Он, Чижов, предложил мне заниматься постоянно его библиотекою, т. е. ставить вновь приобретаемые книги и составлять систематический каталог — плата помесячно3. Приняв же во внимание, что новых книг поступает не очень много, составление же систематического каталога не может быть постоянным, Вы увидите, что это занятие не только не может, но и не должно быть постоянным. Есть у меня и другие работы, но тоже временные. Все это, полагаю, может быть покончено к мес<яцу> февралю или марту. Если к тому времени Вам предложат составление отчетов по мировым участкам и Вы найдете возможным передать мне эту работу, то этим доставите Вашему покорнейшему слуге удовольствие прожить хотя некоторое время в Керенске. Что касается до Керенской моей квартиры, по-прежнему остающейся за Вами, признаюсь, это последнее обстоятельство приводит меня в немалое смущение. Я не могу не ценить в нем истинно дружеского расположения с Вашей стороны, но желаю, чтобы оно обходилось Вам не так дорого, и льщу себя надеждою, что Вы устроите это дело согласно моему желанию.

Любящий Вас Н. Федоров.

Поклон мой Фаине Ивановне, вашим чадам и домочадцам и моим хозяйкам.

Относительно Керенской старины могу сообщить Вам очень немногое: сделана мною краткая выписка из Шлоссера т. IV стр. 227—233 о событиях, в которых принимал участие И. Р. Ронцов4.

Отдаленность квартиры (адрес Вам известен: я надеюсь в непродолжительном времени переменить квар<тиру>, о чем не премину известить Вас) препятствовала мне посещать публ<ичную> библиотеку5; к тому же она была закрыта до последних чисел октября. Не теряю надежды приобрести Пахта6 и еще кое-что в этом роде.

17 ноября

1874 г.


1875

9.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

6 февраля 1875. Москва

Друг мой Николай Павлович.

Я только что переехал на другую квартиру1 и собирался уже сообщить Вам адрес новой квартиры, как получил от Вас письмо2. Место, которое Вы предлагаете мне в Керенске, к сожалению, я не могу пока принять. То самое обстоятельство, которое дает мне возможность сообщать Вам некоторые данные о прошл<ом> Вашего края, не позволяет мне еще принять место в Керенске. Я нахожусь в настоящее время на службе в Публичной Библиотеке3. Но Вам, может быть, известно, что Библиотека закрывается на летнее время (от 15 июня до 15 го августа). Я желал бы провести это время у Вас в Керенске4. А Вы постараетесь к тому времени собрать сколько возможно более столбцев и друг<их> старинных бумаг. Еще лучше, если, не дожидая лета, Вы побываете в Москве5. Не забудьте притом захватить с собою: 1) тот столбец, в котором упоминается о новокрещенных буртасах; и 2) список Керенских воевод, писан<ный> мною карандашом в тетрадке из синей бумаги6. В Москве же Вы получите материалы для Истории Керенска. Адрес мой: Близ Триумфальной Тверской, в Оружейном переулке, дом Белянкина № 30. Этот дом Вам известен. Мой усерднейший поклон Фаине Ивановне, детям, всем Вашим домашним и моим хозяйкам.

Любящий Вас Н. Федоров.

10.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

24 апреля 1875. Москва

24 апреля 1875.

Друг мой Николай Павлович

Вчерашний день переехал я на новую квартиру, о чем и спешу Вас уведомить1. Ответа на письмо, отправленное к Вам еще в прошлом месяце2 (какого именно числа, не припомню), по сие время не получено. Хотел было послать к Вам «несколько заметок по поводу школы»3, но счел за лучшее отложить до личного свидания с Вами. Книги, о которых упоминалось в прошлом письме, до сих пор не получены из Петербурга.

Любящий Вас Никол. Федоров.

Адр<ес>: Дорогомилово, дом Мещанина Чижова, в квартире гармониста Соловьева.

В дополнение к прошлому письму нужно прибавить, что выражение «άποκατάστασις των πάντων» (восстановление всего) заимствовано из книги «Деян<ий> Апост<олов>» III, 21, по крайней мере встречено мною это самое выражение с таким указанием у одного из известных писателей.

11.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

15 июня 1875. Москва

Друг мой Николай Павлович.

Занятия у нас окончились, и я собираюсь к Вам1. 21 июня надеюсь выбраться из Москвы. В Калиновке (кажется так?), вероятно, можно нанять лошадей до Керенска, и Вы очень хорошо сделаете, если не исполните Вашего обещания выслать своих лошадей на станцию. Опасаюсь задержать их, если не удастся выехать в назначенный день.

До свидания

Любящий Вас Николай Федоров.

15 июня 1875.

12.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

24 сентября 1875. Москва

Друг мой Николай Павлович

Письмо Ваше получил и очень благодарен за память. Спешу сообщить Вам свой адрес: Малая Бронная, дом Фальковского, в квартире Федора Петровича Петрова1.

С нетерпением ожидаю Вашего приезда в Москву2.

Любящий Вас Ник. Федоров.

24 сентября 1875

13.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

25 ноября 1875. Москва

Друг мой Николай Павлович

На всякий случай уведомляю Вас, что на нынешней, известной Вам квартире1 я пробуду только до 5 го декабря, да и в библиотеке пробуду недолго: на этих днях подано в отставку2. По переезде на новую квартиру уведомлю Вас. — Писем от Вас со дня Вашего отъезда3 не получал.

Любящий Вас Ник. Федоров.

25 ноября.

14.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

21 декабря 1875. Москва

Друг мой добрейший
Николай Павлович

Месяца через два только мне можно будет принять Ваше дружеское предложение1, за которое приношу Вам свою искреннюю благодарность. Если Вы приедете в конце февраля или в начале марта в Москву, как предполагали2, то мы могли бы вместе отправиться в Керенск. У Вас мне можно будет пробыть месяца два, или даже три. Пока еще я остаюсь при прежней своей службе и на прежней, известной Вам, квартире3 (до 5 го января), поспешите прислать проповедь Вашего священ<ника>4. Написал было я Вам длинное письмо5, но послать не решился. Оно будет ждать личного свидания с Вами в Москве или в Керенске.

Любящий Вас Николай Федоров

21 декабря


1876

15.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

6 января 1876. Москва

Спешу сообщить Вам адрес новой моей квартиры. Близ Пречистенки, по Хрущовскому переулку, дом Селезнева1. Благодарю Вас за присылку проповеди2. Очень сожалею, что Вы по изменившимся обстоятельствам не можете приехать в Москву в феврале месяце, но я не теряю надежды быть у Вас в марте3. До свидания.

Любящий Вас Ник. Федоров.

6 января 1876.

16.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

Не позднее 10 февраля 1876. Москва
Черновое

Больница есть также одно из средств к объединению прихода в общей заботе и к воспитанию прихожан. Только доставляя возможность делать пожертвования для больницы, Вы сделаете истинное благодеяние приходу. Не одни богатые, но и бедные не должны быть лишены этой святой возможности: достаточно нарубить или принести охапку дров, привезти воды в больницу, чтобы послужить «приходу и больнице на пользу», а себе на душ<евное> образование. Следует, мне кажется, избегать, сколько только возможно, денежных пожертвований, ибо деньгами откупаются от сердечного участия в деле. Тряпка, принесенная в больницу, имеет больше образовательного значения, чем денежное пожертвование. В тряпку может быть много вложено души, а только от такого вклада «вещь» получает истинную «ценность». (Политич<еская> экономия не знает такой ценности, ибо эта бездушная наука, считая личную выгоду за единственный двигатель человеческих действий, не только принимает порочное состояние человека за нормальное, но и узаконяет его, т. е. порок возводит в добродетель. Приходская же больница, как неотделимая часть церкви, как «осуществленная молитва о больных», экономическую свою сторону не отделяет от воспитательной.) Через тряпки и бабы могут сделаться попечительницами больницы. Кроме того, они могут принимать и личное участие в больничном деле: почему бы вместо одной постоянной сиделки не предоставить исполнение этой должности усердию всех прихожанок, когда и сколько времени каждая из них пожелает. Таким путем все прихожане без различия пола, от мала до велика могут быть соединены в общем служении больнице и иго этой службы будет благо и бремя содержания ее будет легко. Только тогда прихожане будут считать больницу «своею» и будут дорожить ею, когда она будет поддерживаться усилиями и попечением всех, ибо только то любит человек, на что положил он свой труд и свою заботу.

Как ни важны пособия сами по себе, но еще важнее то воспитание, та привычка, которая усвояется этими действиями. Пособие — это доход, воспитание — капитализация дохода. Первое — жатва, последнее — земля, почва, приносящая постоянные урожаи. Желательно, чтобы пособия делались руками детей. Для них это будет превосходная школа, лучший урок, образование, словом, общение. Только внутри души прихожан может быть положено прочное основание больнице, способное к беспредельному совершенствованию. Сочувствие, расширяясь более и более, отдаст самих <себя> и всю природу обратит в средство лечения, восстановления. Тогда медицина, врачебное искусство, отождествится с Религиею, сделается орудием сей последней.

Относительно денежных пожертвований нужно особенно быть осторожным в приеме их. Не только не просить о таких пожертвованиях, но даже отказываться, если будут их предлагать; благодарить, но не принимать, если будут даже просить о приеме их; тогда только нельзя будет отказать, когда усиленно будут умолять о приеме, как о благодеянии для них, дающих. (Малое пожертвование предпочитать большему.) Такое даяние будет идти от души и потому не может быть отвергаемо. Все сказанное есть только слабый комментарий на притчу о двух лептах.

Приношение, очищенное от всякого принуждения, от самой тени духовного насилия, даст начало настоящей больнице, а не тем призракам больниц, которых довольно много в настоящее время. Отсутствием всякой принудительности, расчета и выгод «Приход» резко отличается от всяких обществ, построенных на юридических или экономических началах. Экономическое общество тем отличается от церковного, или психического, что в первом «вещь» служит не выражением сочувствия, а яблоком раздора — молитва Спасителя представляется в извращенном виде: Ты не во мне и я не в тебе...

Счастливы Вы, занимая место без власти в беднейшем приходе беднейшего из городов России, также небогатой сравнительно с другими государствами. Должность Церковного старосты есть совершенно новая должность: ибо были Храмовые старосты, называвшиеся только Церковными.

17.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

10 февраля 1876. Москва

Друг мой Николай Павлович

Спешу отвечать на Ваше письмо. Вчера только (9 февр<аля>) его получил. «Чем занять учеников при посещении ими больницы»1, — спрашиваете Вы. Ответ, по моему мнению, должен заключаться в самом вопросе, если вопрос поставлен надлежащим образом. Из письма Вашего видно, что больница, по недоверию ли прихожан к новому для них делу, или по иным каким причинам, не могла начать своей деятельности2. Следовательно, и занятия детей, при посещении ими больницы, должны заключаться пока в приготовлении только к уходу за больными. В настоящее время приготовляется ко 2 му изданию, изменен<ному> и дополнен<ному>, книга докт<ора> Залуговского под таким именно названием: «Уход за больными»3. Судя по рассказам г. Залуговского (он иногда бывает в библиотеке), книга его может служить некоторым пособием при занятиях с детьми в больнице. Само собою разумеется, занятия не исключают и знакомство с анатомичес<ким> устройством челов<еческого> тела и с гигиеною, как желаете Вы и Ваш брат4. Если вышеупомянутая книга 1 го издания5 еще находится в продаже, то я не замедлю прислать ее к Вам к празднику Пасхи, а может быть и ранее. Надеюсь увидеть Вас в Керенске.

Любящий Вас Ник. Федоров.

18.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

2 апреля 1876. Москва

Друг мой Николай Павлович.

По некоторым обстоятельствам нахожусь вынужденным отложить свою поездку в Керенск до начала мая, а может быть даже до половины июня. С большим сожалением я решился на такую отсрочку. Ранее не мог Вас уведомить, так как и сам не знал, что должен буду принять такое решение. В ожидании личного свидания, не могу не напомнить Вам об одном намерении Вашем, которое Вы, вероятно, не привели еще в исполнение. Помнится, Вы хотели в качестве Церковного Старосты, вместе с Священником, обойти весь приход в видах ближайшего ознакомления с прихожанами. Желая принять хоть какое-нибудь участие в этом деле, прилагаю при сем 8 рублей на случай, если встретятся при Вашем обходе нуждающиеся в небольшом денежном пособии. Впрочем, представляю Вам употребить их, как Вам заблагорассудится. Что касается до семян шелковичного червя, то кроме Маслова добыть их негде1. Если найдете возможность довольствоваться масловскими, то напишите, и я пришлю их по почте.

Любящий Вас Ник. Федоров.

2 апреля 1876.

19.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

8 мая 1876. Москва

Друг мой Николай Павлович

Семена шелковичного червя отправлены к Вам еще 28 апреля и, вероятно, уже получены Вами1. Хлопоты по этому делу принял на себя, по моей просьбе, П. Егор. Гусев2. Что касается присылки мастера3, то дело это такой важности, что не мешает об нем крепко подумать. Расходы по содержанию мастера, устройству кузницы будут лежать, конечно, на тех же плечах, которые уже обременены больницей, школою? Не слишком ли?

Любящий Вас Ник. Федоров

8 мая 1876.

20.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

1 июня 1876. Москва

Друг мой Николай Павлович,

Из последнего Вашего письма видно, что Вы намерены приехать в Москву в начале июля, я же собирался в Керенск в июне (не ранее 21 июня). Стало быть, если Вам нельзя будет перенести Вашу поездку с июля на начало или середину июня, то и мне не придется быть в Керенске. Прошу Вас не замедлить ответом, можете ли Вы изменить время Вашей поездки в Москву. Впрочем, я ни в каком случае не останусь в Москве на вакационное время. Есть еще у меня просьба к Вам: на случай, если может состояться моя поездка в Керенск, то я бы просил Вас отложить Вашу полемику1 до этого времени. Буду надеяться, что Вы сделаете эту уступку.

Любящий Вас Николай Федоров.

1 июня 1876.

21.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

15 июня 1876. Москва

Друг мой Николай Павлович.

Спешу уведомить Вас, что я намерен выехать из Москвы 19 июня1, а может быть и раньше.

Любящий Вас Ник. Федоров.

15 июня 1876 года.


1878

22.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

Между 30 марта и 6 апреля 1978. Москва

Добрейший и многоуважаемый
Николай Павлович,

Сейчас получил Ваше письмо и спешу отвечать. Из этой поспешности Вы можете видеть, как обрадовало меня Ваше желание возобновить переписку. Надеюсь, что Вы не ограничитесь перепискою и не оставите меня своим посещением, когда будете в Москве, или же, если Вы найдете это более удобным, я готов побывать у Вас в Керенске. Желательно бы было получить от Вас несколько подробностей о Керенской школе и о Ваших частных делах. Мой адрес: Большой Козицкой переулок, дом Свешниковой № 377. Арбатской части 5 кварт<ала>. Посылаю адрес на случай приезда Вашего в Москву, писать же гораздо удобнее чрез Музей, когда Вы уже это и сделали1.

Подробный ответ на Ваше письмо надеюсь доставить Вам чрез несколько дней2.

Любящий Вас Н. Федоров.

23.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

25 апреля 1878. Москва

Ожидания мои, добрейший и уважаемый друг Николай Павлович, к величайшему сожалению, не сбылись. Сегодня я получил Ваше письмо от 19 апреля. До половины июня, как видно, нельзя надеяться на свидание. А до того времени, как бы ни было мне желательно побеседовать с Вами письменно о вопросах, затронутых в рукописи1, но я должен отказать себе в этом удовольствии. На рукопись пришлось сделать столько замечаний, что ни в каком письме их уместить невозможно. Всякое же сокращение может повести только к большим недоразумениям. Ответ на Ваше первое письмо2 хотя и был готов при получении рукописи, но по тем же причинам я послать его теперь не могу, а сохраню до личного свидания с Вами, в ожидании коего остаюсь

любящий Вас Ник. Федоров.

Что касается до руководства для занимающихся фотографией, то употреблю все усилия, чтобы отыскать и выслать к Вам.

Забыл Вас спросить, обратили ли Вы внимание на статью Мечникова «Воззрение на человеческую природу», помещенную в Вестнике Европы 1877 № 43. Статья замечательная, прочтите, если не читали.

25 апр<еля> 1878.

24.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

20 мая 1878. Москва

Рукопись Ваша1, многоуважаемый друг мой Николай Павлович, далеко не произвела на меня такого неприятного впечатления, как Вы полагаете. Недостатки, кои в ней, по моему мнению, заключаются, могут только послужить к вящему уяснению самой сути дела. Мне кажется, достаточно трех или четырех дней личного свидания, чтобы придать ей надлежащий вид. Если Вам нельзя будет побывать в Москве, то не забудьте, что я буду свободен от занятий по библиотеке от 15 или даже 14 июня.

Живу я в настоящее время в слободке Потылихе у Воробьевых гор (Серпуховской части, 5 го квартала, дом Прохора Герасимова). Письмо, которое Вы просите прислать к Вам, решительно не может служить для той цели, для коей Вы желаете его иметь, потому что оно написано до получения рукописи2. Что касается руководства по фотографии, то поиски мои по сие время были безуспешны. Обращался я к фотографу, но эти господа сами не занимаются приготовлением пироксилина, а покупают его. В химических руководствах, кои я просматривал, приготовление этого препарата описывается так же неудовлетворительно, как и в известном Вам руководстве Ольхина3.

До свидания

любящий Вас Николай Федоров.

20 мая 1878.

25.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

14 июля 1878. Москва

Многоуважаемый друг Николай Павлович.

Премного благодарен Вам за высылку 4 х листов рукописи, полученных мною при двух письмах, первое от 4 и второе 8 го июля1. Ответ на Ваши письма не мог доставить к Вам тотчас по получении их: дождь, грязь и холод помешали мне быть в Москве, откуда только и можно отправить письмо2. Кроме того, спешу окончить к Вашему приезду в Москву работу, начатую в Керенске, — приготовлено 8 листов, кои составляют, как мне кажется, необходимое и продолжение, и объяснение, и дополнение к находящимся у Вас листам. Поправки, сделанные Вами, мне кажутся и совершенно уместными, и необходимыми. Вообще вся рукопись требует и пересмотра, и исправления. С нетерпением жду Вашего приезда.

Любящий Вас Никол. Федоров

14 июля 1878.

26.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

23 июля 1878. Москва

Многоуважаемый друг Николай Павлович.

Очень благодарен Вам за высылку еще 3 х листов (9—11)1. Мне совестно, что я Вас так утруждаю. В прошлом письме я уже предлагал Вам не торопиться высылкою и еще лучше привезти их с собою. Настоящее письмо есть уже четвертое. Первое послано 14 июля, а третье 20 го2. Уведомления же о получении их я до сих пор не имею. Вероятно, Вы их не получили. Нынешнее письмо опущу в какой-нибудь другой почт<овый> ящик.

Любящий Вас Ник. Федоров

23 июля 1878.

27.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

29 июля 1878. Москва

Многоуважаемый друг Николай Павлович.

Четыре письма к Вам послано1, а уведомления о получении их я до сих пор не имею. Настоящее, пятое, письмо пошлю заказным. От Вас получено 2 листа введения и 11 листов текста2.

Жду Вашего приезда3.

Любящий Вас Никол. Федоров.

29 июля 1878

28.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

22 августа 1878. Москва

Многоуважаемый друг Николай Павлович.

На днях Вы должны получить из книжного магазина Соловьева: Систему Астрономии Хандрикова 1 й том; Славянскую книгу для чтения Толстого (4 я книжка). Из магазина Вольфа: Славянскую грамматику Классовского1. Был во всех известных книжных магазинах в Москве и ни в одном из них не нашел ни астрономии Бруннова, которая считается лучшею, ни астрономии Савича2. В Центральном Магазине и у Вольфа надеются отыскать эти книги, и если для Вас не окажется годным сочинение Хандрикова, то тогда можно будет выслать одно из этих руководств, или даже и оба, если, конечно, найдутся. Славянских же и Русско-Славянских грамматик очень много, я затрудняюсь в выборе: специалистов же, с коими можно бы было посоветоваться, в настоящее время еще нет в Москве.

---------------------

Станислав Осипович Василевский значится, по адрес-календарю на 1878 год, врачом для бедных по Мясницкой части — адрес его: Мясницкой части, 3 го квартала, Армянский переулок, дом Торонова3. Что касается до шубы, то она оставлена у И. С. Половцева4; оценена <в> 10—15 рублей. Оставить за собою я еще не решился.

Любящий Вас Никол. Федор<ов>.

Свидетельствую мое почтение Юлии Владимировне5.

Москва

22 августа 1878.

29.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

12 сентября 1878. Москва

Многоуважаемый друг Николай Павлович.

Замечания Ваши, высказанные в письме от 21 августа,1 мне кажутся совершенно справедливыми, конспект предисловия2 составлен, по моему мнению, весьма хорошо; о самом же предисловии нельзя сказать того же: оно очень неудовлетворительно.

Ответ на Вашу заметку о «долге»3 хотя и готов, но я подожду его посылать.

Из Книж<ного> Магазина Вольфа Вы должны получить 2 е Грамматики: Буслаева и Смирновского4. Что касается астрономии Брюннова, то она выписана из С<анкт>-П<етер>б<ур>га Вольфом, но еще не получена. К Вам были посланы от Соловьева и Вольфа книги: грамм<атика> Классовского, Аст<рономия> Хандрикова и славянс<кая> книжка для чтения Толстого5, но получили ли Вы их, мне неизвестно.

Любящий Вас Ник. Федоров.

Передайте мой поклон Юлии Владимировне.

Москва

12 сентября 1878 г.

30.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

21 ноября 1878. Москва

Многоуважаемый друг мой Николай Павлович,

Приношу Вам глубочайшую благодарность за доставление рукописи1. При поспешности, с коею она была составляема, в нее вкралось так много недостатков разного рода и оказалось так мало порядку, что чтение этой рукописи произвело на меня не очень приятное впечатление, особенно последние листы. Исправления начаты, и я постараюсь окончить их к Вашему приезду. Я очень нуждаюсь в Вашем совете и помощи. Отправляя последнее письмо2, очень опасался я, чтобы Вы не прочли в нем нежелание с моей стороны выслушивать замечания. Могу Вас уверить, что именно страдаю от того, что ни от кого не слышу их. Шубу Вашу у Ив<ана> Серг<еевича>3 я взял, хотя и не пользовался ею, так как погода стоит очень теплая. Итак, я Вам должен состою 15 рублей, кроме оставшихся 4 х, если не ошибаюсь. У Вольфа давно не наводил справок относительно астрономии Брюннова4, да и не знаю, нужна ли она Вам в настоящее время; если нужна, напишите, или еще что другое нужно. Впрочем, вышеозначенный капитал я не могу уплатить вдруг, а с некоторою рассрочкою. Такой громадной суммы я еще никогда не был должен.

Вашей супруге, Юлии Владимировне, свидетельствую мое глубочайшее почтение.

В ожидании Вашего приезда остаюсь любящий Вас Ник. Федоров.

21 ноября 1878.


1879

31.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

24 мая 1879. Москва

Многоуважаемый друг Николай Павлович.

Книжку «О метеорологических наблюдениях», изданную в Николаеве1, я привезу с собою, если найду в Москве, что однако весьма сомнительно. Нынешний день я был уже в двух или трех книжных магазинах, но поиски мои окончились безуспешно. Приехать к Вам я постараюсь числа 5 го или 6 го июня2. Чай или привезу с собою, или же вышлю к Вам чрез чайный магазин. Живу я в настоящее время: в слободке Потылихе, дом Герасимова, у Воробьевых гор. (Серпуховской части, 5 квартала.)

До свидания. Кланяюсь Юлии Владимировне и детям.

Любящий Вас Ник. Федоров.

24 мая 1879.

О дне выезда извещу Вас в непродолжительном времени.

32.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

31 мая 1879. Москва

Многоуважаемый друг Николай Павлович. Не получив еще ответа на письмо свое от 23 мая1, я не знаю, застану ли Вас в Керенске, если выеду прежде 15 июня2. Буду надеяться, что настоящее мое письмо Вы получите еще до 6 го июня, когда я думаю выехать из Москвы к Вам. Музей будет закрыт, по случаю перестроек, с 1 го июня3. Кланяюсь Юлии Владимировне и детям.

До свидания

любящий Вас Н. Федоров

31 мая 1879 г.

Чай к Вам отправлен из Магазина Генералова на Арбате.


1880

33.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

8 января 1880. Москва

Многоуважаемый Николай Павлович!

Приведенное Вами место из Пос<лания> Ап. Павла, допускающее и мистическое толкование, решительно не может быть поставлено эпиграфом к рукописи явно антимистического содержания1.

Мало того, нужно выбрать такой эпиграф, который бы прямо говорил против метафор, против уединенных мечтаний, спасений в одиночку, причем мечта принимается за действительность, — вообще против мистицизма. Правда, мистицизм принимает иногда повальный характер... но, говоря вообще, он развивается преимущественно у людей, любящих [уединение] или склонных к уединению. У тех же, кои находятся в невольном уединении и бездействии, мистицизм едва ли может встретить хороший прием. Прелести изолированного положения мне хорошо известны, и никак нельзя сказать, чтобы я благословлял одиночество и бездействие, — прошу извинить за эгоистическое отступление.

Рукопись, о коей Вы упоминаете в своем письме, вся, можно сказать, пропитана ненавистью, даже злобою против одиночества, следовательно, не лишена и человеколюбия. Мистический эпиграф тут вовсе неуместен. Если бы обстоятельства не помешали Вам побывать в Москве, Вы еще более убедились бы в этой истине, и я весьма сожалею, что предполагаемая поездка не состоялась. Все дополнения, все вновь составленное имеет целью разъяснить учение об истинном долге. Только не ознакомясь с этим, Вы могли придумать негодный эпиграф.

Уважающий Вас Николай Федоров.

8 января 1880.

34.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

23 октября 1880. Москва

Многоуважаемый Николай Павлович,

Словацкая сказка, о которой Вы пишете1, не имеет большой важности и может, мне кажется, быть опущена. Статью2, указанную в Вашем письме, я пересмотрел и нашел там несколько замечательных разъяснений первоначального значения слов, напр<имер>: солнце — родитель, смертный — одно из древнейших названий человека, тело — труп... Выражение: «человек научился понимать» и пр. чрезвычайно знаменательно, хотя и применено только к [1 слово неразб.] свастике. Мне кажется, сообразно этому правилу слова «отец, мать» должны были первоначально иметь смысл не того, или тех, которые дают жизнь, а наоборот, тех, которым дают жизнь, принося на их могилу пищу, питье. Впрочем, всей статьи я не читал.

---------------------

Обещание Ваше приехать в Москву меня очень обрадовало. Музей закрывается на праздник Р<ождества> Х<ристо>ва только на 3 и дня. Гораздо лучше, если Вы приедете в самом начале января, тогда у меня, может быть, найдется рублей 15 или даже 20 лишних.

Постарайтесь же исполнить Ваше обещание.

Уважающий Вас Ник. Федоров

23 октября

1880.

Юлии и Ольге Владимировне3 кланяюсь, а также и всем детям4.


1882

35.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

12 января 1882. Москва

Многоуважаемый Николай Павлович,

Недели чрез две, по всей вероятности, я положительно напишу Вам: будет ли у меня возможность побывать у Вас в Керенске зимою, или придется отложить поездку до лета1. Благодарю Вас за присылку рукописи2. Сегодня я получил письмо от Влад<имира> Сер<геевича>, которому сообщил эту часть рукописи для прочтения. Вот начало этого письма: «Прочел я Вашу рукопись с жадностью и наслаждением духа, посвятив этому чтению всю ночь и часть утра, а следующие два дня много думал о прочитанном». Далее заявляется безусловное согласие с прочитанным3. Говоря беспристрастно, в рукописи много недостатков, и самый существенный состоит в том, что у этого, если можно так выразиться, здания нет входа и хотя он строится, но еще не окончен. Желание Ваше относительно Н. Н. Страхова отчасти исполнилось. Он читал начало рукописи (предисловие). В споре, возникшем по этому поводу, сторону рукописи держали Л<ев> Н<иколаевич> и Вл<адимир> Сер<геевич>, а Н. Н. Ст<рахов> был против рукописи4. Меня при этом не было.

Затем остается только пожалеть, что я не могу теперь же приехать к Вам. Передайте мой поклон Юлии и Ольге Владимировнам5, Григорию Павловичу6, детям.

Уважающий Вас Ник. Федоров.

От Мамонтова Вы должны получить окончание Истории Греции Герцберга7

В Петербурге есть Петерсон, который пишет в «Новом времени»8 и пишет, хотя весьма смутно, — так мне говорил Вл<адимир> Сер<геевич> — то самое, что есть и в рукописи. — Не родственник ли Вам?

12 января 1882.

36.

^ А. Е. ВИКТОРОВУ

16 мая 1882. Керенск

Глубокоуважаемый Алексей Егорович,

Обращаясь к Вам с покорнейшею просьбою, надеюсь, что Вы не откажетесь получить по прилагаемой при сем доверенности жалованье и переслать его ко мне, по нижеозначенному адресу. Чувствую, что «согреших на небо и пред Музеем»1 и поступаю как наемник, но никак не могу приехать ранее начала июня. Вы премного обяжете меня, если уведомите, нужно ли будет приехать к этому времени или нет; полагаюсь на Ваше решение. Прошу передать мой поклон Дмитр<ию> Петровичу, Юрию Дмитр<иеви>чу, Евг<ению> Фед<орови>чу, Елп<идифору> Васильевичу, Адол<ьфу> Петр<ови>чу, Егору Иван<ови>чу, Ник<олаю> Ник<олаеви>чу2.

Готовый к услугам Н. Федоров.

Адрес: Керенск, Пензенской губ. Николаю Павловичу Петерсону.

Керенск 1882. Мая 16.


1884

37.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

После 22 апреля 1884. Москва

Черновое

Ваше замечание совершенно справедливо, что статья о местной Истории1 имеет очень большое значение, потому-то на нее нужно обратить большое внимание. Прежде всего самое название статьи — «О местной Истории», — как очень отвлеченное, нужно изменить. Участие местности во всеобщей жизни, Истор[ии], выраженное живописно, архитектурно, есть Музей, храм, составляющий только проект участия в естественной жизни природы. Разница большая: Музей или храм есть что-то [1 слово неразб.], что можно вообразить, и если он будет представлен в истинном виде, как выражение Царства Божия, то он может увлекать, может сделаться предметом не мечты только и даже постоянной думы, но и действия2.


1887

38.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

20 августа 1887. Москва

Глубокоуважаемый Николай Павлович.

Прежде всего приношу мою искреннюю благодарность Вам, Вашей супруге и всему Вашему семейству за все время моего пребывания в Керенске1, оставившего во мне очень отрадное впечатление. С величайшею благодарностью возвращаю Вам часть долга (8 рублей), на 2 руб. прошу Вас купить, что заблагорассудите, для подарка крестнице в день ее имянин и имяниннику 30 августа2. Сообщите, при случае, Григорию Павловичу прилагаемый при сем перевод нескольких слов, взятых из списка населенных мест Инсарского уезда3: Ускляй — сплавная река; Сиялейка — серебряная; Акшанес — беленькая; Широкоис или Шерькаис — волнистая. Эти 4 е слова, по мнению сообщившего мне этот перевод, несомненно мордовского происхождения. Следующие же 4 е слова он считает сомнительными: Костыляй — источник, буквально — откуда река; Пелетьма — страшная или опасная; Вязера — высокая вода; Потишь — река, поросшая травою, буквально — полу и трава.

Еще раз благодарю Вас и Юлию Владимировну и желаю Вам всего лучшего

Уважающий и любящий Вас

Ник. Федоров

20 августа 1887.

1 го сентября постараюсь выслать Вам Персидс<кий> [1 слово неразб.] и все прочее.


1888

39.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

19 января 1888. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг

Николай Павлович,

В Вашем письме1 больше всего поразило меня известие о предстоящей продаже дома*. Судя по Вашему молчанию, я считал это дело благополучно оконченным. Незадолго до получения Вашего письма видел я Л. Н. Толстого2. Спрашивал он об Вас, говорил о бабушке Юлии Владимировны3. Тут был удобный случай сказать ему о Вашем настоящем положении, что, конечно, было бы равносильно просьбе**. Что такой случай может повториться — это весьма вероятно. Но не забудьте: у Толстого есть непоколебимое убеждение, что он может располагать лишь теми деньгами, которые он выручает от ручного труда...

---------------------

Случай на этот раз не заставил себя ждать. Сегодня ([1]9 янв<аря>) опять видел Толстого и сказал ему о Вашем деле***. Хотя рассказ мой об этом и не был так убедителен, как бы я желал, но тем не менее нужно быть совершенно лишенным проницательности, чтобы не заметить в моих словах просьбы. Я же с своей стороны желал бы быть уличенным в грубейшей ошибке, полагая, что слова мои никаких последствий иметь не будут. Припомните толкование графа на текст: «а Сын Человеческий не имеет, где главы преклонити». Что сказал бы Не имевший пристанища, выслушав, «что только животные имеют дома»?4 Очевидно, под видом толкования кроется возражение...

Но иногда люди бывают лучше своих теорий.

Остается еще один человек, который мог бы оказать свое содействие, если бы захотел. Один из моих знакомых обещал поговорить с ним5. Но и тут надежды очень мало. Поэтому, если г. Логвин<ов> предложит Вам нужную для Вас сумму6, то, по моему мнению, Вы не должны своим отказом лишить свою семью очага и дома*.

Поздравляю Вас, Юлию Владимировну и все Ваше семейство с Новым годом и желаю всем Вам оставаться на старом месте. За присылку 2 х посл<едних> листов благодарю.

Любящ<ий> и уваж<ающий> Вас Н. Федоров.

19 янв<аря> 1888

40.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

11 февраля 1888. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг

Николай Павлович

Обрадованный благополучным окончанием дела о доме1, я откладывал ответ на Ваше письмо со дня на день, желая познакомить Вас с одним произведением, которое прошло незаметно у нас, да и не у нас только. Автор** назвал свое произведение романом, но такое название лишь совершеннейшая клевета относительно первой половины сочинения; что же касается второй половины и особенно последней страницы, то эта часть заслуживает того, чтобы ее заклеймить именем романа, даже самого пошлого романа, впрочем, не столько за то, что в нем написано, сколько за то, что в нем не дописано. Даже 2 е или 3 и строки в конце могли бы поправить дело. «В Мареммах» — так названо это сочинение***. По прочтении оказывается, что «В Мареммах» означает «над Кладбищем». Миазмы же, висящие над этою местностью, служат наилучшею защитою, крепостью для этих старых могил, могил самого загадочного народа — этрусков4. Этрурия — это европейский Египет, но более таинственный, чем африканский. Язык этрусков, несмотря на все усилия лингвистов, остается непроницаемою тайною. Вопрос о родстве и смерти, по моему мнению, положен в основу этого произведения, которое потому уже нельзя назвать романом, что героиня этой повести узнает, что такое любовь, вместе с мыслию о смерти своей воспитательницы, так что любить означает для нее — не пережить умерших (стр. 104 и 108). 1 я глава этого произведения начинается взятием в плен или арестом Сатурнино Мастарны, разбойника, руки которого низвели многих в мрачный аид. Такое начало показывает, что героем этой поэмы будет не бандит, хотя народ и считает его героем (чем-то в роде Карла Моора), хотя и по самому имени он — один из потомков того рода, который дал Риму царей. 2 х летнюю дочь этого потомка лукумонов5 автор отдает на воспитание старухе — последн<ей> отрасли мирных вальденсов6, — старухе, утратившей сыновей, дочь, внука и «живущей воспоминаниями об умерших». Берет эту воспитательницу автор у самой высокой вершины высочайших гор Западн<ой> Европы, полагая, конечно, что цивилизация не коснулась еще этих высот. Мудрая, несмотря на свою простоту, воспитательница, утаив от своей воспитанницы ее происхождение, образует из нее дочь человеческую. Объявив же родителей ее умершими, она (сама того не подозревая) направляет любовь дочернюю к миру умерших. Благочестивая старуха нарекает ее Мариею, по имени Магдалины, которую она смешивает с египетскою ее соплеменницею. «Таким образом не совершившая еще греха, — гов<орит> авт<ор>, — получила имя раскаявшейся грешницы», т. е. в этом имени выражается идея первородн<ого> греха в религиозн<ом> смысле и наследствен<ного> порока в секулярном смысле. Народ зовет ее чайкою, Музою. Имя Марии забыто, но при чтении 12 ой главы нужно вспомнить об этом имени7. Я постараюсь приобрести этот роман и прислать Вам (самое любопытное оставляю до следующего письма). Юлии Владимировне и всему Вашему семейству шлю мое глубочайшее почтение.

Бабушка Юлии Владимировны говорила Л. Н. Толстому, что отец его был влюблен в нее, и я, сказал мне Толстой, верю в это8.

Глубоко уважающий и любящий Вас

Н. Федоров

11 февраля 1888.

41.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

9 сентября 1888. Москва

Премного благодарен Вам, глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович, за присылку 3 х листов1, и тем более благодарен, что очень хорошо понимаю, что последние 2 листа стоили Вам немалого труда. Недоконченную фразу в одном из этих листов надеюсь окончить вместе с Вами, так как я питаю некоторую надежду, что Вы сами приедете с отцом2 в Москву. Клиника уже открыта, о чем послана Вам телеграмма.

Хотел я Вам послать несколько листков из сочинения Л. Уорда, переведенных Кожев<никовым>, в которых говорится об контроле над природою, т. е. о чем<-то> в роде регуляции3, но в той же надежде на Ваш приезд я отложил посылку. Есть у меня книга — служба на Успение Пр<есвятой> Б<огоро>д<и>цы, составленная по образцу вечерни Вел<икого> Пятка и утрени Вел<икой> Субботы4. Эту книгу могу также Вам передать. Продолжаю заниматься статьею, которая начиналась, если не забыли, словами: «История есть всегда воскрешение, только для ученых оно есть метафорическое, т. е. знание только, а для народа действие, но только мифическое»5. Читаю при этом Кареева6, который находит, что История не будет иметь смысла, если счастие будет принадлежать только будущим поколениям; нужно, чтобы и прошедшие не были несчастливы, т. е. не были приносимы в жертву будущим, и тем не менее в прогрессе он находит удовлетворительное решение этого вопроса, и притом относит это решение не к Историософистике, а к Историософии7. Об этом вопросе можно было бы побеседовать, если приедете в Москву. Принося еще раз искрен<нюю> благодарность, остаюсь любящий и уважающий Вас

Н. Федоров

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

9 сент<ября>

1888

42.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

Между 9 сентября и началом октября 1888. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович В то время, как я получал от Вас начальные листы «Вопр<оса> о прич<инах> небратст<ва>» — этого неученого произведения, — у меня были под руками Тезисы докторской диссертации и самая диссертация профес<сора> Кар<еева> под названием «Основные вопросы философии Истории»1. И хотя в докторской диссертации и неученом произведении предмет один и тот же, т. е. жизнь человеческого рода, — но для бесстрастного взора философа небратство не составляет глубочайшего извращения жизни нашего рода, а потому и не входит в основные вопросы, и даже, как далее будет видно, противуотеческое движение делается для него руководящею идеею, а небратство — целью. Полное заглавие диссертации: «Основные вопросы фил<ософии> Истории. Критика историософических идей и опыт научной теории историософического прогресса», т. е. критика различных мнений о смысле жизни и попытка создать свое собственное мнение об этом предмете. Чтобы дать понятие о последнем, выписываю вполне определение, которое он <(Кареев)> дает прогрессу, сожалея, что по многословию нельзя сделать из него эпиграфа. «Прогресс, — говорит он, — есть постепенное возвышение уровня человеческого развития. В этом смысле прототипом прогресса является индивидуальное психическое развитие»2 [дальнейший текст представляет собой черновой набросок фрагмента 1 части «Записки» со слов «Прогресс, — говорит один известный профессор» до слов «и вся деятельность человеческая, умственная и физическая, есть проявление этой цели» и 8 примечания к 1 части «Записки» (см. Т. I наст, изд., с. 50—53, 64-66).]

43.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

14 октября 1888. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович

Принося Вам искреннюю мою благодарность за присылку 2 х листов рукописи1, я удивляюсь не медленности высылки, а тому, что Вы находите возможным, при всех Ваших делах, уделять время и на это еще занятие. Я же с своей стороны не мог ничего сделать, а взялся еще передать Вам, вместе с поклоном от Ф. И. Буслаева2, следующую его просьбу: ему нужно экземпляров 20 или 25 того номера «Пензенских Губернских Ведомостей», в котором напечатана статья Селиванова под заглавием: «Юбилей Ф. И. Буслаева»3. Он, т. е. Ф. И. Буслаев, желает, чтобы Вы попросили Редакцию «Пенз<енских> Ведом<остей>» о высылке ему этого № а в сказанном количестве (или даже чем больше, тем лучше) экземпляров по следующему адресу: Большая Молчановка, дом Бернова... Для чего он выбирает окольный путь, когда можно идти прямою дорогою, т. е. обратиться прямо с своею просьбою в редакцию, — для меня совсем непонятно.

Еще раз благодарю Вас за присылку, остаюсь

любящий и уважающий

Н. Федоров

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

14 окт<ября>

1888

44.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

22 декабря 1888. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович. Премного благодарен Вам за присылку еще двух листов, так что теперь у меня имеется 10 листов первой и столько же листов второй рукописей1.

Кроме тех сочинений о сторожевых линиях, о которых было сообщено Вам в прошлом письме2, есть еще и другие, но отыскать их в Вашей библиотеке нельзя, конечно, потому, что их и нет там. Что касается до обещанных извлечений из сочинения Георгиевского «Анализ иероглифической письменности, как отражающей в себе Историю жизни китайского народа»3, то делать эти извлечения, не рисуя самых букв, бесполезно, а рисуя буквы по памяти, легко впасть в ошибку. Приведу Вам мнение одного из синологов (Абель-Ремюза) о китайских буквах. «Ни на одном языке, — говорит он, — невозможно передать энергию этих (т. е. китайских) живописных букв. На место наших условных, произносимых, бесплодных (stériles) знаков китайское письмо представляет глазу самые предметы, и в этих предметах оно изображает только то, что в них есть самого существенного, так что нужно несколько фраз, чтобы исчерпать значения одного только (китайского) слова»4. Оно как будто имеет целью превзойти и живопись, отбрасывая от нее излишнее, и фонетическую грамоту, восстановляя исчезнувшую в сей последней жизненность. А иероглифическая письменность Китая отражает в себе историю не китайского только народа, как сказано в заглавии книжки, а первобытную Историю всего человеч<еского> рода, и не первобытную только, а и настоящую у всех нецивилизованных народов, не исчезнувшую совершенно и у цивилизованных. В анализе китайс<кой> письменности находится много такого, что подтверждает сказанное в рукописи о культе предков, о происхождении искусств, даже о санитарном вопросе5. В будущем месяце надеюсь я приобрести эту книжку и прислать Вам. Гораздо труднее будет отыскать соч<инение> Лядского «Новое объяснение грозы», потому что оно издано в Ковенской Губ<ернии>6.

Поздравляю с праздником Рождества Христова и Новым годом Вас, Юлию Владимировну и Все Ваше семейство.

Глубокоуважающий и любящий

Н. Федоров

22 декабря

1888


1889

45.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

1 января 1889. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович.

(Вместе с этим письмом) посылаю в гранках статью о Л. Уорде1. Насколько можно судить из краткого изложения этой статьи, Л. Уорд отвергает естественный прогресс и признает только прикладное знание, т. е. требует, чтобы наука служила пользам и выгодам человека, т. е. наука жива только в мертвых произведениях мануфактуры. Он присвоивает себе право делить науки на живые и мертвые, подобно языкам. При этом он забывает, а может быть и не понимает, что наши языки, состоящие из слов, утративших смысл, не могут быть названы живыми и только при помощи мертвых языков могут возвратить жизненность. Очень может быть, что он и признает, что наука не должна быть знанием причин вообще, но едва ли этот американский кулак и эпикуреец в состоянии понять, что наука должна быть вопросом о причинах небратства, или такой розни, которая делает нас орудиями слепой силы природы, орудиями стеснения и вытеснения, т. е. смерти. Точно так же он, конечно, не понимает братства, или объединения человеческого рода для регуляции слепой силы природы, или обращения ее в орудие сыновнего чувства, как всеобщечеловеческого. На природу он смотрит как на предмет не регуляции, а эксплуатации, потому-то и заслуживает наименование кулака. Он вовсе и не желает, чтобы слепая сила природы стала выражением общей воли и разума, а хочет наложить на нее произвол искусственных потребностей, к которым он, погрязший в тине городской жизни, — не может отнестись критически. Хотя Л. Уорд противник теории невмешательства, но он вовсе, по-видимому, и не думает об обращении ученого сословия, школы, в комиссию, т. е. полном обращении знания в действие (а без этого превращения наука останется схоластикою, хотя и позитивною), в выработку проекта обращения слепой силы в нравственно разумную.

«Генетический прогресс, — по Л. Уорду, — имеет результатом рост». Конечно, под понятием рост тут разумеется*, по крайней мере, должно разуметься и рождение, как его <(роста)> продолжение в измененной форме. Рождение же есть отделение, распадение, которое и делает нас орудиями естественного, генетич<еского> прогресса со всеми вышесказанными следствиями. «Росту в телеологическом прогрессе соответствует, — по Уорду же, — мануфактура». Но разве можно росту, если даже и не понимать его в таком обширном смысле, противополагать мануфактуру как будто выражение всего творчества человеческого рода, рода, понимающего притом истинное значение рождения. Если рожденных (т. е. сынов) снабдить предведением и знанием слепой силы природы, то нужно будет лишить их совершенно совести, чтобы деятельность их превратилась в производство мануфакт<урных> игрушек, а не в регуляцию. Только субъективное чувство (не американское даже, а собственно уордовское) может находить счастие в мануфактуре.

Во всяком случае система, которая хочет разумную силу человека обратить на производство игрушек, а в природе видит материал для этих игрушек, должна быть отнесена к детскому возрасту человеческого рода.

Поздравляю Вас, Юлию Владимировну и все Ваше семейство с новым годом.

Уважающий и любящий Вас

Н. Федоров

1 января 1889 г.

46.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

5 марта 1889. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович. Не знаю, как и выразить Вам свою признательность за Ваше предложение приехать на Пасху в Москву; но было бы непростительным эгоизмом с моей стороны принять Ваше предложение. Если будет возможно, я сам постараюсь приехать в Керенск к Празднику Пасхи.

---------------------

Возражение на сочинение Лядского было помещено в 12 № 1886 года «Русской мысли». Это возражение, к сожалению, заключает в себе голословное отрицание, приправленное порицаниями, а также и похвалами, которые хуже прямой брани. Возмутительно издевательство столичного ученого над скудостию ученых пособий, которыми может пользоваться обитатель глуши1. Но как ни велики средства первого сравнительно со средствами второго, разница эта пред таким явлением, как гроза, совершенно ничтожна, а потому и превосходство, которое не умеет скрыть рецензент, вовсе не так велико, как он думает.

Если же г. Лядский в своих наблюдениях одушевлен тою мыслию, о которой говорится в заключении его статьи, то его нравственное превосходство над всеми учеными, которые сами не знают, для чего они занимаются своими науками, не уменьшится и в том случае, если теория его окажется ошибочною или нуждающеюся в поправках. Я не читал ответа г. Лядс<кого>2 и очень опасаюсь, что он не в том видит свое преимущество, в чем оно действительно заключается. Быть может, он не придает большого значения тем практическим последствиям, о которых говорит в конце своей книжки (ученый рецензент не обратил на них внимания), но во имя последних исследование становится нравственною обязанностью, так же всеобщею, как и воинск<ая> повинность, а не занятием на досуге, от безделья... Это первое преимущество. В Вашем письме указано и другое преимущество, так же важное, как и первое... Наблюдатель, принявший в руководство книжку г. Лядс<кого>, будет понимать, говорите Вы, «что и для чего он делает, тогда как Гл<авная> физ<ическая> обсерв<атория>», так же как и рецензент московский, «желают иметь автоматических наблюдателей»3. Это значит, что в книжке Ляд<ского> есть свет, она просвещает, а Петер<бургская> и Московс<кая> наука оставляет во тьме своих самых усердных слуг. Но много ли найдется и вне столицы таких ограниченных людей, которые ради чистой науки согласятся пожертвовать своим разумом, принять такие оскорбительные, безнравственные условия. Тогда как мысль г. Лядс<кого>, перенесенная из конца книги в ее начало, была бы требованием, обращенным ко всем, принять участие в великом деле, при сознательном участии в великой мысли.

---------------------

14 лист пред<исловия> и листы 15, 16 и 174 получил и приношу Вам глубочайшую благодарность. Прилагаю при сем: краткий обзор оглавлений предисловия5 с некоторыми пояснениями.

Пожелав Вам, Юлии Владимировне и всему Вашему семейству всяческих благ, остаюсь

глубокоуваж<ающий> и искр<енне> любящ<ий> Вас

Н. Федоров

5 марта

1889.

Очень бы желал побывать у Вас на Пасху6.

47.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

26 апреля 1889. Москва

Мой совет Вам, глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович, держаться на своем посту до последней возможности. Правда, Ваше положение очень тяжелое, даже в высшей степени тяжелое, но держаться еще можно, ибо, по собственным Вашим словам, Л<огвинов> тогда только поступит с Вами как с судебным прис<т>авом, когда увидит возможность обойтись без Вас1, но пока этого нет, да и будет ли, тоже еще неизвестно. Допустим однако, что эта возможность наступит, то и тогда нужно еще будет решить вопрос, что лучше, самому ли удалиться или ждать увольнения? В последнем случае переход Ваш к неприятному для Вас занятию адвокатурою — т. е. лишь на счет ссор людей между собою — будет вынужденным, а не по собственной воле и выбору принятым. Давая совет держаться до крайности, полагаю, что он не противоречит и Вашему собственному желанию, не противоречит желанию и Юлии Владимировны и всего Вашего семейства, коим и свидетельствую при сем мое глубочайшее и нижайшее почтение. Мне кажется, что Логв<инов> и сам чувствует, что он не прав против судебного прис<т>ава, и самый искренний друг его, т. е. Логв<инова>, не мог бы дать ему лучшего совета, как отказаться от требования залога теперь, когда не требовали его в течение 11и лет. Я почти уверен, что он не будет настаивать на своем требовании, если только ему не будут напоминать о его несправедливости.

---------------------

За присылку 11и листов приношу Вам мою искреннейшую благодарность.

Надежды мои на поездку в Керенск в мае месяце не оправдались; приходится отложить ее до половины июня2.

Глубокоуважающий и любящий Вас

Н. Федоров.

26 апреля

1889.

48.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

18 сентября 1889. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг

Николай Павлович

Письма мои от 8 и 10 сентября, вероятно, Вы уже получили и убедились, что предположения Ваши, высказанные в Вашем письме от 10 сентября1, были неосновательны. Вопрос, затронутый Вами в первом Вашем письме, легкий по-видимому, оказался настолько для меня трудным, что ответ на него, вместо того, чтобы быть посланным тотчас после получения первого Вашего письма, мог быть отправлен лишь 10 сентября. Этим и объясняется долгое мое молчание.

Из письма Вашего (10 сентября) видно, что Вы приступили к писанию Исторического очерка, пропустив прибавление к 2 му предисловию2, вероятно потому, что не нашли его — при моем отъезде нескольких листов этого прибавления не было найдено, — я же кроме той статьи, о которой Вы пишете (о воин<ской> пов<инности>), никакой другой не брал.

5 й лист — окончание статьи о трудолюбии3 — получил и приношу Вам мою искреннейшую благодарность.

Юлии Владимировне и всему Вашему семейству свидетельствую мое глубочайшее почтение

Глубоко уважающий и любящий Вас

Н. Федоров

18 сент<ября>

1889.


1890

49.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

22 марта 1890. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович,

За присылку трех листов1 приношу Вам мою глубочайшую благодарность. Небольшую поправку к 1 му листу Вы найдете на следующей странице. Эта поправка может, мне кажется, заменить и самое заглавие. Теперешнее же заглавие нужно перенести к концу этой статьи: там оно будет понятнее. Если же нужно заглавие, то можно поставить вопрос: «Чем должна быть История для неученых?» Или «Что такое История для неученых? (и для ученых)». В конце 1 го листа вместо «в лице Христа» нужно сказать: «во имя Христа объединяются все живущие для об<щего дела воскрешения»>2. «Крейцерова соната» не была напечатана и, кажется, и не будет напечатана3. Читал я эту повесть в рукописи. Постараюсь достать для Вас, если будет можно. «Смысл жизни»4 не был переведен, сколько мне известно. Можно ли будет купить в оригинале, не знаю. Больше всего меня порадовало в Вашем письме известие, сообщенное Вами, о решении Сенатом «Городского дела» в Вашу пользу, т. е. в пользу города, а также и улучшение Ваших отношений с Логвин<овым>5, который, как видно из Вашего письма, благополучно возвратился на родину, что меня тоже радует. Еще раз благодарю Вас за посылку.

Искрен<не> любящ<ий> и глубоко уважающий Н. Федоров

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

22 марта

1890

50.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

28 мая 1890. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг

Николай Павлович

Благодарю Вас за присылку 6 и 7 го листов1. Предыдущие листы помечены Вами, как и следует, 4 и 5 м, в моем же письме по ошибке эти листы названы 4 и 5 м. Число всех листов будет 7, если не считать краткого предисловия, в коем 4 е листа. Пока могу сделать только небольшую прибавку к 9 параграфу последнего из присланных Вами листов... «Культ Отцов и есть История», ибо что такое т<ак> н<азываемый> поход аргонавтов? Пелеринаж ли к горе, на которой был распят их предок Прометей (Япетович), и паломничество к гробу их предшественника по плаванию Фрикса и памятнику Геллы на реке Фазизе (м<ожет> б<ыть> Фисону, омывающему страну, богатую золотом?), или же плавание аргонавтов есть искание золотого руна, т. е. просто золота? Вероятно, и походы аргонавтов, подобно крестовым, из священных стали торговыми2 — это небольшое извлечение из довольно большой статьи, которую едва ли стоит помещать.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

Глубоко уважающий и любящий Вас

Ник. Федоров.

28 мая 1890 г.

О Л. Н. Толстом я слышал только, что он болен; отчет же или извлечение из отчета Обер-прок<урора> Св. Синода 18873 у нас еще не получен.

51.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

19 сентября 1890. Москва

Вы очень порадовали меня, глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович, присылкою 3 х листов1. Ваши неудачи с первого раза меня очень поразили. То, что более всего Вас страшило, то самое и случилось относительно Мити2 и его экзаменов. Что же касается Володи3, то вышло то, что и ожидать было нельзя!

Но рассудив, что Вы хотели сделать, м<ожет> б<ыть>, и очень хорошее для них, но невозможное для Вас, надо будет помириться с этими неудачами.

В этом письме могу сделать одно только замечание к последней статье4. «История для неученых — как факт, — есть...» Такое определение Истории для неученых, как факта, есть определение ее по Гомеру и по «Слову о полку Игореве», а Гомер тогда только был понят, когда произведения его были признаны неучеными, т. е. народными, хотя и переработанными учеными. В этом признании великая заслуга ученых немцев. Но признав произведения народные, общие выше произведений личной розни, они (ученые) остались, однако, при последних. Признавая, что кабинетные произведения могут быть лишь подделками под народные, они, ученые, не считают, однако, кабинеты, кельи только временными пребываниями, местом сокрушения об отделении, одиночестве, местом создания плана выхода из одиночества, плана воссоединения.

«^ Слово о полку Игореве» и есть, м<ожет> б<ыть>, произведение дружинной поэзии, но произведение таких дружинников, которые жили одною жизнию с народом, или по крайней мере отделение от народа считали самым великим злом. Но ни Гомер, ни «Слово...» не дают полного определения Истории (неученой). Гомер оканчивает свое произведение погребением5, а «Слово...» не признает возможности «кресити», потому эти произведения еще языческие. История же для неученых христиан должна быть расширена до вселенского синодика, плача, прелагаемого в дело, в радость воскрешения.

Такое определение Истории совершенно согласно с двумя правилами критерия6. Как факт, она языческая, а как проект, она христианская.

Благодарю Вас за присылку 3 х листов.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение и благодарность Юлии Владимировне и всему Вашему семейству7.

Глубоко уважающий и любящий Вас Н. Федоров.

P.S. Ноги мои поправляются.

19 сент<ября> 1890.

52.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

27 сентября 1890. Москва

[начало письма утрачено]

...<отли>чие этой повинности от сельской, имеющей целью перевод городского сословия в сельское в видах регуляции необузданной слепой силы природы и превращения ее в живоносную. Сельская воинская повинность ставит себе целью достижение совершеннолетия. Власть при этом получает значение лишь временное, — наместника, соединяющего в себе и душеприказчика, и учителя, знание и воспитание. Эта власть необходимо кончается вместе с исполнением долга, т. е. воскрешением.

В промышленной повинности власть, ради улучшения комфорта, получает значение вечного опекуна или попечителя, а не временного наместника, ибо промышленность, как и искусство, есть лишь подделка под живое (игрушки), а потому в промышленной повинности или долге не может заключаться требования воскрешения или совершеннолетия, только при сопоставлении промышленной повинности с сельскою первая получает надлежащую оценку. Без этого сопоставления обращение военной армии в промышленную (это не устранение, а усиление причин войны), обещание всем дать высшее образование, т. е. всех сделать учеными, но в деле знания не участвующими, может действовать обольстительно на тех, кои ученых считают высшим сословием, лучшими людьми и которые из промышленности сделали себе идола, не подозревая в ней источника вражды.

Сельская же воинс<кая> повинность, по причине усиления бедствий и смертоносности со стороны слепой силы, переходит от борьбы с себе подобными в регуляцию этой силы и этим самым заменяет подделку под жизнь, т. е. мануфактуру и искусство, действительным воскрешением, а лжебратство, нуждающееся в надзоре и понуждении, [обращает] в действительное братство, ибо только в деле отеческом, т. е. воскрешения, сыны становятся братьями.

Продолжение этой безобразной нескладицы приходится отложить до следующего письма.

Глубоко уважающий и люб<ящий>

Н. Федоров

27 сентября 1890.

Свидетельствую мое почтен<ие> Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

53.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

6 октября 1890. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович,

Чугунный образ найден и отправлен по указанному Вами адресу. Выписки Ваши из книги Рода1 обещал перевести В. А. Кожевников, насколько это возможно, так как указания Ваши на страницы книги, которой ни у нас, ни у кого нет, совершенно бесполезны. По получении переводов не замедлю доставить их к Вам. Для наполнения же письма помещаю несколько заметишек на II, III и IV параграфы присланных Вами листов2 (о 1 м же параграфе, составляющем продолжение предыдущего письма3, будет сказано ниже). II-я статья4 м<ожет> б<ыть> названа оглавлением или кратким изложением содержания 2 го предисловия. Предисловие же это говорит об испытании вер Запада и Востока (ближнего) или ставит вопрос о том, к какому убеждению мы должны прийти, если на нашу борьбу с Исламом, поддерживаемым всем Западом, будем смотреть как на опыт или испытание. Результат этого 1000-<летн>его испытания или опыта есть вопрос о Троице как заповеди, данной сынам по отношению к Отцам. Для ученых это вопрос еще о признании догмата заповедью, для неученых же это вопрос об исполнении5. III-я статья — О критерии при испытании вер6. Этот критерий есть не отрицание, а двойная поправка той заповеди, на которой держится ученое сословие. Два правила неученого критерия7, поставляемые взамен одного («познай самого себя», говорящего о знании и умалчивающего о деле, указывающего на самого себя и забывающего о всех других), не должны быть отделяемы, должны быть одним правилом. Этим правилом отвергаются ученые как сословие, а требуется всеобщее обязательное образование, чтобы «все» стало предметом знания «всех» и не осталось бы знанием, а обратилось во всеобщее дело. Критерий есть только путь, приводящий нас к такому делу, в коем могут объединиться все и для коего необходимо всеобщее знание. Критерий учит нас не отличать только Истину от лжи, не познавать лишь благое и злое, а, отрекаясь от последнего, быть орудием осуществления первого. Этот критерий связан с началом, продолжением и всею будущностью нашей Истории. Он связан с призывом к народу, в родовом быту живущему, князей, устроителей обязательной воинской повинности, и призывом печалующегося о войне и розни христианства. Этот критерий разрешает противоречие между военно-гражданским и родственно-христианским. Но разрешение этого противоречия легко может быть понято только народом, в родовом быту живущим, ибо дело, которое требует соединения решительно всех и требует глубочайшего знания вселенной, есть дело людей, сознающих себя сынами всех умирающих и умерших отцов. Только в признании людей сынами критерий получит полную определенность. Познайте себя в отцах и отцов в себе и будете братьями, а не отделяя знания от дела, будете орудиями воскрешения отцов. Но и отрекшиеся от родового быта (т. е. цивилизованные, культурные народы и сословия) не могут отречься от сказанного решения, ибо в критерии заключается обличение и цивилизации и культуры, которая нашла свое высшее выражение в последней, юбилейной выставке Парижа8, показавшей все, что сделано было для розни и вражды. В этом критерии заключается обличение и социализму, который показанное на выставке стремится сделать достоянием всех, т. е. объединить во имя комфорта живущих, забывая умерших; в нем же заключается обличение пессимизму, который не только хочет уничтожить (искренно или лицемерно) все показанное на той же выставке, т. е. роскошь, но и самое бытие, т. е. хочет объединить людей во имя «Ничто». Иначе сказать, издевается над объединением и отвергает дело, не ведая сам того, что творит. Но от всеобщего уничтожения один только исход — всеобщ<ее> воскрешение.

Свидетельствую глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

Глубо<ко> уважа<ющий> и любя<щий>

Н. Федоров.

6 октября

1890


1891

54.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

5 июня 1891. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг

Николай Павлович,

Судя по Вашему письму от 28 мая1, надо полагать, что Вы ожидаете в непродолжительном времени решения вопроса о том, оставаться ли Вам в Керенске, или же переезжать в Чембар. От всей души желаю последнего, желаю и для Вас и для себя. Но что делать, если замедлится решение этого вопроса, а мне нужно бы иметь к 15 июню определенный ответ2. Конечно, не от Вас зависит решение вопроса, но я буду ждать от Вас к 15 му июню уведомления о том, состоялось ли Ваше определение в Чембар, или нет3. Дал бы Бог получить утвердительный ответ. В ожидании такого ответа остаюсь

Глубокоуважающий и любящий Вас

Н. Федоров

5 июня 1891.

Свидетельствую мое глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему семейству.

P.S. Купался только еще один раз.

55.

^ Ю. В. ПЕТЕРСОН

19 июля 1891. Подольск

Глубокоуважаемая

Юлия Владимировна

Посылаю моей крестнице Наташе1 5 руб. Свидетельствую глубочайшее почтение Вам и всему Вашему семейству.

Глубокоуважа<ющий>

Н. Федоров

56.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

8 августа 1891. Москва

Глубокоуважаемый и дорогой друг Николай Павлович

Занявшись в прошлом письме* вопросом об эпиграфе, так прескверно изложенном, что его и посылать не следовало, я ничего не сказал о дневнике, который Вы начали писать, хотите продолжать, но не хотите мне прислать, находя его малосодержательным. Но если бы это было и так, то очень важно решить или хотя поставить вопрос о том, почему дневники бывают малосодержательны и что нужно, чтобы сделать их содержательными. Не наведет ли Ваш дневник хотя на некоторое решение этих вопросов.

^ К Записке от неученых к ученым:

В настоящее время задумал я осмотреть Московские кладбища**, т. е. синодики, писанные на самой земле, писанные барельефом и горельефом2, и нашел, что истину, смысл кладбищ нужно искать в барельефах, т. е. в могилах невежд и бедняков; в горельефах истина кладбищ искажена, но и искажение имеет интерес, как имеет интерес, и чрезвычайно большой, Французская выставка, которую я также навестил3, если на нее смотреть как на искажение, как на злоупотребление силами, похищенными у кладбищ***. В чем состоит истина барельефов и ложь горельефов, я предоставляю Вашей собственной догадливости, в ожидании этой разгадки остаюсь глубокоуважающий и любящий Вас Ник. Федоров, свидетельствуя глубочайшее почтение Юлии Владимировне и всему Вашему Семейству.

8 августа 1891.

57.

^ Н. П. ПЕТЕРСОНУ

Между 8 и 20 августа 1891. Москва




Скачать 10,84 Mb.
оставить комментарий
страница1/42
Дата23.09.2011
Размер10,84 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   42
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх