Учебное пособие Архангельск Поморский университет 2009 icon

Учебное пособие Архангельск Поморский университет 2009



Смотрите также:
Лекционная программа лмшф-3: Архангельск: 24 июля, 30 Матвеев Виктор Иванович д ф. м н....
Язык в проблемном поле гуманитаристики: монография / [Т. С. Нифанова, О. А. Мельничук, А. Х...
Учебное пособие состоит из 12 уроков и раздела обоб­щающих упражнений...
«Поморский государственный университет имени М. В. Ломоносова»...
«Поморский государственный университет имени М. В. Ломоносова»...
Учебное пособие Издательство мгимо-университет 2009...
Учебное пособие Самара 2009 удк 621 06...
Учебное пособие Рекомендовано научно-методическим советом по прикладной математике умо...
Учебное пособие Томск 2009 ббк 88. 37...
Учебное пособие для студентов высших учебных заведений...
Учебное пособие Донецк 2009 ббк с 562. 21я73...
Учебное пособие Екатеринбург 2009 Федеральное агентство по науке и инновациям Государственное...



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16
вернуться в начало
скачать
§ 3. Концептуальные основания «консервативной программы»

^ Н.М. Карамзина


Николай Михайлович Карамзин (1766-1826 гг.) – историк, писатель, мыслитель. Родился в Симбирской губернии в дворянской семье, ведущей свою родословную от татарского князя Кара-Мурзы. Отец получил за службу в чине капитана поместье, где прошло детство Карамзина. В 1775-1781гг. воспитывал-ся в московском пансионе проф. И.М. Шадена. С 1782 по 1784 гг. служил в Преображенском полку, после отставки возвратился в Симбирск. В 1785 г. уехал с И.П. Тургеневым в Москву и был принят в масонское общество розенкрейцеров Н.И. Новикова, где находились многие известные деятели русской культуры конца ХVIII в. – С.И. Гамалея, А.М. Кутузов, А.А. Петров, друг Шиллера и Гете немецкий поэт Якоб Ленц и др. Особенно большое влияние на молодого Карамзина оказал Алексей Михайлович Кутузов – «сочувственник» А.Н. Радищева. Четыре года в масонской ложе были заполнены для Карамзина самообразованием. С 18 мая 1789 по 15 июля 1790 г. путешествовал по Европе, где познакомился со многими видными деятелями Просвещения.

Возвратившись на родину, опубликовал «Письма русского путешествен-ника» (1791-1795), издавал «Московский журнал» (1791-1792), альманах «Аониды» (1794, 1796), журнал «Вестник Европы» (1802-1803) с девизом «Россия есть Европа», призывал к освоению европейской философии. В 1792-1794 гг. Карамзин переживает духовный кризис, завершившийся переоценкой идеалов Просвещения. 31 октября 1803 г. назначается указом Александра I на должность историографа и приступает к систематическому изучению русской истории. В 1805-1811 гг. выходят первые пять томов «Истории государства Российского». В 1810 г. пишет «Записку о древней и новой России» и знакомит с ней в 1811 г. Александра I (опубликована в 1900 г.). В этой «Записке» и в ряде других работ Карамзин формулирует основные идеи, составившие концепту-альное ядро программы русского консерватизма с ее центральной идеей самодержавия как «палладиума» (хранителя, защиты) России.

Весной 1816 г. Н.М. Карамзин переезжает из Москвы в Петербург и на исходе жизни становится свидетелем выступления декабристов на Сенатской площади 14 декабря 1825 г. Вся недолгая жизнь историка оказалась связанной с тремя социальными потрясениями: в детстве – с пугачевским бунтом, в молодые годы – с революцией во Франции, в конце жизни – с дворянским радикализмом. Стоит ли удивляться, что он требовал «более мудрости храни-тельной, нежели творческой». 22 мая (3 июня) 1826 г. – кончина Карамзина и похороны на кладбище Александро-Невской лавры. Его 12-томная «История государства Российского» и «Письма русского путешественника» издавались неоднократно. «Записка» переиздана в «Литературной учебе» (1988. № 4). Есть издание: Карамзин Н.М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. М., 1991. Изданы также основные произведения: Карамзин Н.М. Избр. соч.: В 2 т. М.; Л., 1964; Карамзин Н.М. Избр. соч.: В 2 т. Л., 1984. С 1998 г. выходит «Полное собрание сочинений» Карамзина в 18 т.

К истокам «консервативной программы» Н.М. Карамзина можно отнести:

  • «Слово о Законе и Благодати» Киевского митрополита Илариона (ХI в.);

  • идею «Ромейского царства» − Москвы как «третьего Рима» монаха псковского Елеазарова монастыря Филофея, связавшего судьбу Русской земли с судьбой православной христианской веры (начало ХVI в.);

  • «Духовный регламент» (1721) и «Правду воли монаршей» (1722) Феофа-на Прокоповича, где были сформулированы основные постулаты официальной доктрины самодержавной власти с ее центральной идеей – идеей служения самодержца общему благу, славе и чести народа российского. Русский народ по природе таков, писал Прокопович, что «только самодержавным владетель-ством храним быть может. А если каковое нибудь иное владение правило воспримет, содержаться ему в целости и благосостоянии отнюдь не возможно»;

  • историческое наследие В.Н. Татищева и М.В. Ломоносова. В «Древней Российской истории» Ломоносов вывел «формулу» особого исторического пути России: Россия самодержавством «как с начала усилилась, так и после несчастливых времен умножилась, укрепилась, прославилась». «Единоначаль-ное владение», по Ломоносову, является «залогом нашего блаженства» и «примером правления». Россия «разномысленною вольностию <…> едва не дошла до крайнего разрушения» (Ломоносов М.В. Полн. собр. соч.: В 11 т. Т. VI. М.; Л., 1952. С. 170-171, 286);

  • екатерининский «Наказ» (1767);

  • трактат М.М. Щербатова «О повреждении нравов в России»;

  • философско-богословские сочинения западных (Арндт, Сен-Мартен, Масон, Шварц) и отечественных (М.М. Херасков, И.В. Лопухин, Н.И. Новиков, С.И. Гамалея и др.) масонов, развернувших критику идеалов Просвещения задолго до признанных классиков европейского консерватизма;

  • исторические и богословские творения иерархов православной церкви последней четверти ХVIII – начала ХIХ вв. митрополита Московского Платона (Левшина), Гавриила (Петрова), Дамаскина (Семенова-Руднева) и др., обосно-вывавших в своих сочинениях идею неразрывной связи самодержавной монар-хии с православной верой и традиционным укладом жизни русского народа.

Революционные события во Франции на исходе века Просвещения актуализировали охранительные тенденции, стремление сохранить националь-но-культурные особенности и традиции как в Европе (Э. Бёрк, Бональд, Жозеф де Местр), так и в России. В центре внимания отечественных историков, фило-софов и писателей оказались вопросы истории русской государственности, быта, нравов и устоев национальной жизни. Признание исторического прошло-го конституирующей составной частью настоящего органично вписалось в процесс утверждения национального самосознания и привело к переоценке процесса «европеизации» в сознании просвещенного дворянства. Вопрос о соотнесенности «древней» и «новой» России, как отмечает Ю.В. Стенник, «вновь наполняется живым содержанием» (20, с. 62).

В русском консерватизме начала ХIХ века обнаруживаются два течения: 1) «охранительный» консерватизм: А.С. Шишков, А.А. Аракчеев, архимандрит Фотий, М.Л. Магницкий и 2) «либеральный» консерватизм: Н.М. Карамзин, архиепископ Рязанский Феофилакт (Русанов) и др. В целом, заочная дискуссия представителей консерватизма с основоположником философии русского либе-рализма М.М. Сперанским охватывала широкий круг проблем: сущность само-державия, соотношение власти и закона, обычая и реформы в государственном управлении, смысл свободы и права в обществе (см.: 18, с. 44).

Наиболее концентрированно проблема поиска особого пути России была разработана в записке Н.М. Карамзина Александру I «О древней и новой России в её политическом и гражданском отношениях» (1811), а также в «Предисловии» к «Истории Государства Российского» и в ряде других работ. Известно, что Карамзин никакого ответа от императора на свое сочинение не получил, хотя тот и прочитал его. Это был для России первый опыт критики, ведущийся в ближнем окружении императора, которому он мог доверять, в отличие от критики А.Н. Радищева и Н.И. Новикова, имевшей для них печальные последствия в эпоху Екатерины II.

«Записка» Карамзина – самый выдающийся памятник зарождающегося российского политического консерватизма. «Целые поколения русских консер-ваторов, - отмечает В.Я. Гросул, - находили в ней свою опору и пищу для размышлений и последующего развития своих взглядов» (1, с. 43). Задача этого раздела, во-первых, рассмотреть процесс формирования консервативной программы Н.М. Карамзина и, во-вторых, выделить философско-мировоззренческие основания размышлений великого русского историка об особом «пути России», составившие впоследствии концептуальное ядро такого многозначного и сложного явления, как «русский консерватизм».


* * *

Философское мировоззрение Н.М. Карамзина 80 – начала 90-х гг. форми-ровалось под влиянием мыслителей века Просвещения. Он изучал произведения Бэкона, Монтескье, Руссо, Гельвеция, Гердера, Лессинга, Гете, Канта. Ему были близки идеи просветительского оптимизма и «предустанов-ленной гармонии» Лейбница, Хр. Вольфа и Баумейстера. «Федон» М. Мендель-сона стал его «настольной», справочной книгой. Двадцатилетний русский дворянин переводит в 1786 г. поэму Галлера «О происхождении зла» и разъясняет в примечаниях, что мир прекрасен, поскольку сотворен гармонично «для счастья граждан своих», что «натура» одушевляется «всеобщим благом» и «всё в мироздании ознаменовано добром высочайшим» (11, с. 14). И только внутренний мир человека представляется молодому переводчику «аду подоб-ным», поскольку, как ему представляется, человек в своих «наслаждениях» не руководствуется «размышлением» (там же, с. 55). Отсюда и простота широко распространенного в среде московских розенкрейцеров рецепта восстановления гармонии в нравственном мире «падшего человека» – «просвещение разума», «самопознание» и индивидуальное «самосовершенствование».

Недовольный официальной доктриной православия, молодой Карамзин с 1785 по 1789 гг. живет в Москве в сообществе видных представителей ордена розенкрейцеров, получив масонское имя «брат Рамзей». Он изучает сочинения таких столпов западной мистики, как Экхарт, Я. Беме, К. Эккартсгаузен, Л.К. Сен-Мартен, И. Арндт, Иоанн Масон, Дж. Пордедж, Э. Сведеборг и др. Его интересовали вопросы о смысле жизни, о познании человека, о соотношении духовного и телесного в человеке. В то же время спекулятивная метафизика не была ему близка, его вдохновляли идеи прогресса человечества и человеческого познания. Он вдохновенно верил, что «Прометеев огонь» никогда «на земле не угаснет». К этому добавим, что увлечение сенсуалистической философией Бэкона, Локка и Кондильяка вполне совмеща-лось в Карамзине с масонским пониманием нравственного самосовершенство-вания личности как пути человека к «внутренней свободе». В целом, до французской революции будущий историк придерживался просветительской теории прогресса и верил в возможность возвышения «рода человеческого» к «духовному совершенству». Причины прогресса он усматривал в «улучшении нравов», в развитии наук и «распространении духа общественности», в росте благосостояния народов и «крепости правления». Якобинский террор разрушил просветительские иллюзии русского дворянина.

Двадцатичетырехлетний Карамзин, путешествуя по Европе в разгар французской революции, посещает музеи, театры, знакомится «для обогащения своего ума» с Лафатером, Бонне, Гердером и даже с Кантом, хотя беседует с ним «о Китае». В Лейпциге он спешит увидеть профессора Платнера, учившего А.Н. Радищева и А.М. Кутузова и помнившего их. Его привлекают сады, он благоговеет и «проливает слезы» в объятиях «прелестной Натуры» и лишь мельком отмечает отсутствие «торжественности» и «величия» на заседании Национального собрания Франции. В апреле 1790 г. Карамзин наблюдает в придворной церкви за королем и королевой и отмечает с сочувствием, что «правосудная история впишет Людовика ХVI в число благодетельных царей, и друг человечества прольет в память его слезу сердечную». Замечает он и неоднозначное отношение народа к королю и королеве: «иные, - пишет он, -вздыхали, утирали глаза свои белыми платками; другие смотрели без всякого чувства и смеялись над бедными монархами, которые пели вечерню» (12, 290-291). Глава «Путешествия» с этим письмом была опубликована в 1795 г., после казни короля и королевы. Тем более двусмысленно окончание этого письма: «Народ любит еще кровь царскую!» (12, с. 291).

В другом апрельском письме из Парижа Карамзин пишет о том, что народ «есть острое железо, которым играть опасно, а революция – отверстый гроб для добродетели и – самого злодейства». Здесь же он записывает свою заветную мысль о неприятии революционных потрясений и предпочтении эволюцион-ного пути развития общества: «Всякое гражданское общество, веками утвер-жденное, есть святыня для добрых граждан, и в самом несовершеннейшем надобно удивляться чудесной гармонии, благоустройству, порядку. ‘Утопия’ (Томаса Мора. – А.Е.) будет всегда мечтою доброго сердца или может исполниться неприметным действием времени, посредством медленных, но верных, безопасных успехов разума, просвещения, воспитания, добрых нравов <…> Всякие же насильственные потрясения гибельны, и каждый бунтовщик готовит себе эшафот. Предадим, друзья мои, предадим себя во власть провидения: оно, конечно, имеет свой план» (12, с. 292). Создается впечатление, что это письмо написано после 1794 г.

Исследователи верно отмечают, что Карамзин в 1789-1790 гг. не прово-дил границы между Россией и Западом, считал Россию одной из европейских стран и рассматривал русский народ как одну из равнокачественных с прочими наций. «Он не клял Запад во имя любви к родине, - писал С.Ф. Платонов, - а поклонение западному просвещению не вызывало в нем глумления над отечественным невежеством» (19, с. 8-9). По убеждению Карамзина, «путь образования или просвещения один для всех народов; все они идут им вслед друг за другом. Иностранцы были умнее русских: итак, надлежало от них заимствовать, учиться пользоваться их опытами. Благоразумно ли искать, что сыскано? <…> Какой народ не перенимал у другого? И не должно ли сравняться, чтобы превзойти?» (12, с. 322). В этом же письме отчетливо сформулировано просветительское кредо «раннего» Карамзина: «Все народное ничто перед человеческим. Главное дело быть людьми, а не славянами. Что хорошо для людей, то не может быть дурно для русских, и что англичане или немцы изобрели для пользы, выгоды человека, то мое, ибо я человек!» (12, с. 323). Русский дворянин «всегда готов плакать от сердечного удовольствия, видя, как науки соединяют людей, живущих на севере и юге, как они без личного знакомства любят, уважают друг друга. Что ни говорят мизософы (ненавистники науки. – А.Е.), а науки – святое дело!» (12, с. 329). История понималась молодым Карамзиным, вслед за просветителями, как неуклонное восходящее развитие человеческого духа к «общему благу» и «золотому веку» через просвещение и нравственное воспитание. В философско-мировоззренчес-кие представления эпохи Просвещения не входили (за редким исключением) ни своеобразие национальной истории, ни народные традиции и обычаи, ни уклад жизни народа.

Осмысление якобинского террора привело Карамзина к переоценке просветительских идеалов и углублению представлений о «природе человека». В работе «Нечто о науках, искусствах и просвещении», написанной весной 1793 г. накануне якобинской диктатуры, Карамзин еще критикует Руссо, называет его «нашим мизософом» («ненавистником науки») и полагает, что «духовная натура наша в течение времен, подобно как злато в горниле, очищается и достигает большего совершенства» с помощью наук и просвещения как «палладиума благонравия» (7: т. 2, с. 128, 140). Однако уже в «Послании Дмитриеву» (апрель 1794 г.) обнаруживается иное умонастроение:

^ Но время, опыт разрушают

Воздушный замок юных лет;

Красы волшебства исчезают...

Теперь иной я вижу свет, -

И вижу ясно, что с Платоном

Республик нам не учредить,

С Питтаком, Фалесом, Зеноном

Сердец жестоких не смягчить.

Ах! Зло под солнцем бесконечно,

И люди будут – люди вечно (7: т. 2, с. 35).


В 1794 году Карамзин явственно ощущает крушение «утешительной системы» просветительских иллюзий: «Где плод наук и мудрости? Где возвышение кротких, нравственных существ, сотворенных для счастия? – Век просвещения! Я не узнаю тебя – в крови и пламени не узнаю тебя – среди убийств и разрушения не узнаю тебя! <...> Небесная красота <...> исчезла – змеи шипят на ее месте! – Какое превращение!» (7: т. 2, с. 247). Человеческая история воспринимается европейски образованным мыслителем теперь уже не в виде линейного прогресса, а как «вечное движение в одном кругу, вечное повторение, вечная смена дня с ночью и ночи со днем, вечное смешение истин с заблуждениями и добродетелей с пороками» (7: т. 2, с. 251). Им овладевает тяжелое ощущение бесцельности и бессмысленности собственного существо-вания, ставящее под вопрос смысл исторического бытия предков и потомков. Последними скрепами распадающегося личностного и исторического бытия для философа и патриота оказываются «драгоценная вера» в существование «всетворящего» Бога, в действие Провидения в «нравственном мире» и историческая память (7: т. 2, с. 253).

В результате трансформации мироощущения Карамзина идея «предустановленной гармонии» переносится из природы и общества в план божественного бытия – к новому, «совершеннейшему бытию», «ко святилищу божественной премудрости, густым мраком окруженному» (7: т. 2, с. 254). Многие из глубинных причин происходящего в обществе неведомы человеку, а потому, как полагает философ, человек в своем стремлении усовершенствовать общество должен постоянно помнить об ограниченности своего «разумения» и неполноте своих знаний. К тому же люди не в состоянии полностью избавиться от всех социальных недугов, а если они пытаются сделать это, то по неведению могут вызвать еще большее зло, нежели то, которое хотели исправить.

Мыслитель не приемлет рационализм и системотворчество прежней философии, «которая все решить хочет» и теряется «в лабиринте неизъяснимых затруднений». Возможно, не без помощи кантовской идеи ограничения «теоретического разума», молодой почитатель любомудрия актуализирует «утешительную» функцию философии, примиряющую человека «с судьбою», «с человеческим родом» и помогающую ему «обратиться на устроение мирного блага жизни» (7: т. 2, с. 255, 256). Эта же роль позднее отводится Карамзиным истории, поскольку она «мирит» «простого гражданина» «с несовершенством видимого порядка вещей, как с обыкновенным явлением во всех веках; утешает в государственных бедствиях, свидетельствуя, что и прежде бывали подобные <...> и Государство не разрушилось» (9, с. 13). В мировоззрении Н.М. Карамзина к началу ХIХ в. происходит переоценка ценностей: «Палладиумом (защитой, оплотом) благополучия» оказывается уже не «просвещение», а «Самодержавие», хотя не отрицается и благотворность умеренного просвещения народа. Диалог литературных героев Мелодора и Филалета (1794-1797 гг.) перерастает в диалог исторических тенденций развития России.

В русле идей «Древней российской истории» М.В. Ломоносова и «Наказа» Екатерины II Карамзин пишет о «благодетельности монархического правления» и соответствии именно самодержавной власти «неизмеримым пространствам империи». Он почти дословно цитирует Ломоносова в заметке «О любви к отечеству и народной гордости» (1802) и пишет: «Разделение России на многие владения и несогласие князей приготовили торжество Чингисхановых потомков и наши долговременные бедствия» (7: т. 2, с. 283). Самодержавие являлось для Карамзина воплощением высокой идеи порядка, безопасности и благоденствия подданных. Именно в этом смысле самодержавие оказывается для него «образом Отечества», а его предназначение он видит в том, чтобы «учредить порядок, согласить выгоды людей и даровать им возможное на земле счастье» (9, с. 13). Историк верит в созданный им идеальный образ «мудрой монархии» и в статье «Приятные виды, надежды и желания нынешнего времени» (1802) пишет: «Теперь все лучшие умы стоят под знаменами властителей и готовы только способствовать успехам настоящего порядка вещей, не думая о новостях» (7: т. 2, с. 270).

В.В. Зеньковский отметил в своей «Истории русской философии», что в Записке Н.М. Карамзина «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» 1811 г. содержится «целая программа консервати- зма». Историк отечественной философской мысли ограничился замечанием о «противоречивости» и «недоговоренности этого первого историософского опыта в защиту идеи ‘священности’ власти», не рассматривая его по существу (5, с. 126). Вместе с тем, идеи консервативной программы развития России разбросаны по всем произведениям Карамзина, хотя наиболее полно они изложены в статьях «Вестника Европы» за 1802-1803 гг. и в «Записке о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» (6). Не претен-дуя на полноту анализа, выделим и рассмотрим концептуальные основания этой программы «предславянофильского» видения «древней» и «новой» России. К ним, на мой взгляд, относятся следующие идеи Н.М. Карамзина:

Во-первых, религиозное понимание мира и человека. Это главная структу-рирующая ценность консервативной программы Карамзина, определяющая все другие. Человек рассматривается им как продукт «творения», поврежденный грехом и нуждающийся для своего «спасения» не только в привходящей «благодати», но и в прочно организованной государственной власти; выдвигается идея цельной личности, соединяющей воедино все силы человеческого духа: разум, чувство, сердце, волю; доминирует недоверие к индивидуальному человеческому разуму; при анализе соотношения «внутренней» и «внешней» свободы человека на первый план выводится «внутренняя свобода». Для существа нравственного, пишет Карамзин в «Мыслях об истинной свободе» (1825 г.), «нет блага без свободы; но эту свободу дает не Государь, не Парламент, а каждый из нас самому себе, с помощию Божиею. Свободу мы должны завоевать в своем сердце миром совести и доверенностию к Провидению!» (10, с. 155).

Во-вторых, органически-иерархическое понимание общества и идея ранга. Общество понимается Карамзиным как единый организм и упорядочен-ное целое. Общество обладает внутренней способностью к самовоспроизвод-ству на основе традиций и поддержанию равновесия, которое может быть разрушено только насильственными средствами. Несовершенство «человечес-кой природы» и подверженность человека «злу» обусловливают, по его мне-нию, необходимость сословного (иерархического, пирамидального) построения общества и государства, возглавляемого монархом с неограниченной законом властью. Дворянство, повторяет историк вслед за Екатериной и Щербатовым, «есть душа и благородный образ всего народа <…> слава и счастье отечества должны быть им особенно драгоценны», цель общественной деятельности понимается как служение каждого на своем месте (8: т. 2, с. 221). Карамзин отвергает возможность произвольной замены элементов социального организма, тем более – механического перенесения из чужых и чуждых культур. «Ужасы Французской революции, - замечает Карамзин, - излечили Европу от мечтаний гражданской вольности и равенства» («Записка», с. 44). Идея неустранимости социального неравенства отчетливо сформулирована в тех же «Мыслях об истинной свободе», где он отмечает: «Основание гражданских обществ неизменно: можете низ поставить на верху, но будет всегда низ и верх, воля и неволя, богатство и бедность, удовольствие и страдание» (10, с. 155). Общество и человек рассматриваются философом в единстве, причем «общее благо» выводится на первый план по отношению к индивиду. На страницах издаваемого Карамзиным «Вестника Европы» за 1802-1803 гг. приводится множество примеров впечатляющей критики буржуазного образа жизни, индивидуалистических ценностей, «безумного эгоизма», «духа торговли» и «любви к богатству». Этот аспект «русского консерватизма» разрабатывался в богословских сочинениях митрополита Московского Платона (Левшина), митрополита Киевского Евгения (Болховитинова), археипископа Рязанского Феофилакта (Русанова), в сочинениях русских масонов Н.И. Нови-кова, М.М. Щербатова, И.В. Лопухина и др.

В-третьих, просвещенная монархия представляется единственной леги-тимной властью, выражающей своеобразие исторического процесса в России. Форма правления и жизнеустройство народа признаются порождением «духа народного» и традиций («Записка», с. 32); самодержавие рассматривается как высшая, незыблемая и определяющая сила исторического процесса в России. Карамзин отмечает вслед за «Вступлением» к «Древней Российской истории» М.В. Ломоносова, что Россия «основалась победами и единовластием, гибла от разновластия, а спасалась мудрым самодержавием» («Записка», с. 22). Само-державие, продолжает он, есть «палладиум» (защита) России; «целость его необходима для ее счастья» («Записка», с. 105). Эта же заветная мысль Ломоносова повторяется Карамзиным в письме к П.А. Вяземскому: Россия «имеет свою государственную судьбу, великую, удивительную... Самодержавие есть душа, жизнь её, как республиканское правление было жизнью Рима». Власть государя ставится историком выше закона, но ограничивается, вслед за Монтескье и Екатериной II, религиозно понимаемым «естественным Законом», совестью монарха, Сенатом, обычаями, традициями, «укладом жизни» и «духом народным», теория разделения властей критикуется. «Дворянство и духовенство, Сенат и Синод как хранилища законов, - пишет Карамзин, - над всеми – государь, единственный законодатель, единственный источник властей. Вот основание Российской монархии, которое может быть утверждено, или ослаблено правилами царствующих» («Записка», с. 109, 48).

Будущий историк пишет в 1802 г. в заметке «Падение Швейцарии» о том, что «монархическое правление гораздо счастливее и надежнее: оно не требует от граждан чрезвычайностей и может возвышаться на той степени нравственности, на которой республики падают» (8: т. 2, с. 223). Для обоснова-ния идеи самодержавия историк использует аргументы: (1) территориально-географический – «обширность пространств», расположенность России между Азией и Европой; (2) исторический – «Самодержавие, - пишет он вслед за Ломоносовым, - основало и воскресило Россию» («Записка», с. 48). Анализ отечественной истории не случайно начинается Карамзиным с описания факта «призвания варягов» с общего «согласия граждан». Этот «факт» свидетельствовал, по его мнению, об особом пути России в отличие от Европы уже в самой государственной основе; (3) политический – внесословность: самодержавие, как полагал историк, умеряет страсти сословий и регулирует их интересы в перспективе предначертанной Провидением и неясной для народа цели; (4) моральный – «монархическое правление», как отмечено Карамзиным выше, «не требует от граждан чрезвычайностей», поскольку для «новых политических зданий, - как он пишет, - нужно отменное величие духа одного или многих людей» (8: т. 2, с. 223). К тому же история свидетельствует, как он утверждает, что ориентированность монарха на «святыни предков» и «дух народный» составляет «нравственное могущество государств, подобно физическому, нужное для их твердости» («Записка», с. 32); (5) религиозный – власть монарха дана «от Бога», а не от людей.

Таким образом, Карамзин противопоставляет монархию не только республике, но и «самовластию» – деспотизму. Его идеалом является лишь «мудрая монархия», ибо её главной целью, по его убеждению, являются «счастие гражданина» и «счастие народное». В исторической повести «Марфа-посадница, или Покорение Новагорода» (1803 г.) акцентируется одна сквозная мысль: «Народы дикие любят независимость, народы мудрые любят порядок, а нет порядка без власти самодержавной» (8: т. 1, с. 545). Слово вольность Кара-мзин, как правило, употребляет с эпитетом гибельная. «Не вольность, часто гибельная, - утверждает он, - но благоустройство, правосудие и безопасность суть три столпа гражданского счастия» (там же, с. 583). Тирания как «пагуба самовластия» не вызывает у него симпатий, поскольку является «злоупотреблением самодержавия». Главную заслугу Екатерины II он видит в том, что она «очистила самодержавие от примесов тиранства» и стала, вслед за Петром I, «второю образовательницею новой России» («Записка», с. 40. Выделено мною. – А.Е.). Осмысливая итоги Французской революции, Н.М. Карамзин пишет в «Вестнике Европы» за1802 г.: «Теперь все лучшие умы стоят под знаменами властителей и готовы только способствовать успехам настоя-щего порядка вещей, не думая о новостях. Никогда согласие их не бывало столь явным, искренним и надежным» (8: т. 2, с. 215).

Интересно отметить, что А.Н. Радищев, симпатизировавший Новгородской «вольности» и идеям республиканизма, согласен с Монтескье в признании монархической формы правления, как единственно отвечающей интересам государств с обширной территорией. Во время следствия по его делу в Петропавловской крепости философ, правда, в присутствии «кнутобойцы» Шешковского, апеллировал к истории и утверждал: «Но кто оспорить может истину, основанную на повествованиях всех времен, что, чем государство обширнее, тем более нужно, чтоб верховная власть была в единой руке и что пространному государству единое самодержавное правление приличествует, как то учит Монтескье» (Бабкин Д.С. Процесс А.Н. Радищева. М.; л., 1952. С. 182-183).

В-четвертых, общественный прогресс понимается как нравственное совершенствование человека, предполагающее разумное дозирование (меру) институциональной свободы. Карамзин предпочитает незыблемость социально-экономической системы, опору на дворянство и духовенство, защиту крепост-ного права «для твердости бытия государственного». «Мне кажется, - пишет Карамзин, - что для твердости бытия государственного безопаснее поработить людей, нежели дать им не вовремя свободу, для которой надобно готовить человека исправлением нравственным» («Записка», с. 73-74). Освобождение крестьянства откладывается историком на далекое будущее, хотя Карамзин считал крестьян «братьями по человечеству и христианству» (7, т. 2, с. 296). Государственные преобразования, которые «потрясают основу Империи» и «коих благотворность остается доселе сомнительною», отвергаются им. Зна-ток русской истории пишет, что с «переменою государственного устава» Россия «гибла и должна погибнуть» («Записка», с. 48); революция не принима-ется Карамзиным на том основании, что она перечеркивает народные традиции и обычаи, вне которых развитие бесплодно и неосуществимо; общественный прогресс понимается как, прежде всего, нравственное совершенствование личности, а не изменение учреждений. Революция, писал будущий историк в 1802 г., «объяснила идеи: мы увидели, что гражданский порядок священен даже в самых местных или случайных недостатках своих; что власть его есть для народов не тиранство, а защита от тиранства; что, разбивая сию благодетель-ную эгиду, народ делается жертвою ужасных бедствий, которые несравненно злее всех обыкновенных злоупотреблений власти; <…> что учреждения древности имеют магическую силу, которая не может быть заменена никакою силою ума; что одно время и благая воля законных правительств должны исправить несовершенства гражданских обществ» (8: т. 2, с. 214-215).

В-пятых, критика реформаторского оптимизма и веры в «закономерно-поступательное» развитие общества как исторической безответственности. С первой половины ХVIII в., пишет Карамзин в «Вестнике Европы» за 1802 г., «все необыкновенные умы страстно желали великих перемен и новостей в учреждении общества; все они были в некотором смысле врагами настоящего, теряясь в лестных мечтах воображения» (8: т. 2, с. 215). Далее он продолжает, что революция «была злословием свободы» (там же, с. 25-216). Мыслителя отличает убежденность в том, что единственно «гарантированным» состоянием в будущем может быть лишь хаос и распад. Карамзин акцентирует тот очевидный сегодня факт, что далеко не всякие изменения являются развитием. И все же он уверен, что «сильною рукою» Петра «дано новое движение России; мы уже не возвратимся к старине!» («Записка», с. 37). В заключение историк и философ замечает, что «державы, подобно людям, имеют определенный век свой». При этом он назидательно добавляет: «Благоразумная система государства» продолжает его век и наоборот («Записка», с. 109).

В-шестых, признание православия основой сохранения своеобразия России и ее национальной идентичности. Карамзин осуждает Петра I за упразднение патриаршества и полное подчинение духовной власти светской. Он полагает, что «власть духовная должна иметь особенный круг действия вне гражданской власти, но действовать в тесном союзе с нею <...> Явная, совершенная зависимость духовной власти от гражданской предполагает мнение, что первая бесполезна, или, по крайней мере, не есть необходима для государственной твердости» («Записка», с. 36). «Дух народный и вера, - пишет Карамзин, - спасли Россию во времена самозванцев» («Записка», с. 32). «Дух народный», разъясняет историк, «есть не что иное, как привязанность к нашему особенному, не что иное, как уважение к своему народному достоинству» (там же). Отсюда установка историка на ограничение других конфессий: идея «объединения церквей» рассматривается как латинское прельщение «шайки иезуитов», «презрение русских обычаев и веры» («Записка», с.26). В этом пункте Карамзин расходится с Ломоносовым, мечтавшим о насаждении выпу-скниками университетов в России «единства чистыя веры» (См.: Ломоносов М.В. Полн. собр. соч.: В 11 т. Т. 8, с. 683). Однако в своей «Истории» он, подобно Ломоносову, проявляет особое отношение к православию и часто связывает негативную политику западных стран в отношении России с конфессиональными особенностями этих стран. Так он пишет о «низкой и завистливой политике Ганзы и Ливонского ордена»; о «грязных» попытках папы Римского и иезуитов обратить россиян в латинство и втравить их в ненужную войну с турками; о «примесах мудрований человеческих» лютеран, «несогласных с простотою Евангельскою». При этом Карамзин ставит им как образец «чистоту и неприкосновенность греческого вероисповедания», что вполне укладывается в его концепцию этноконфессионализма. Отечественный мыслитель убежден, что «вера есть особенная сила государственная», что россияне «возвышали себя именем христиан и любили отечество как страну православную» (т. 5, с. 224, 218 и др.). В «Записке» он также отмечает, что «дух народный» и вера «спасли Россию во время самозванцев».

Перенос столицы как сакрального центра православного самодержавного государства из Москвы на «северный край государства» также представляется историку «вредной», хотя и «блестящей ошибкой Петра». Вслед за Щербатовым он утверждает, что Петербург основан «среди зыбей болотных», на «слезах и трупах» («Записка», с. 37). В целом, взор русского патриота «с удовольствием обращается на любезное отечество». Карамзин видит Россию в 1802 г. как государство, довольное «своим пространством, естественными сокровищами и миллионами жителей». Россия, как ему кажется, «судьбою избрана <…> быть истинною посредницею народов», не боясь «никакой державы, не боясь даже и союзов против себя» (8: т. 2, с. 217). Но и здесь чувство реальности не оставляет Карамзина. Патриотизм, пишет он в этой же работе, «не должен ослеплять нас; любовь к отечеству есть действие ясного рассудка, а не слепая страсть», мы «не хотим уверять себя, что Россия находится уже на высочайшей степени блага и совершенства» (8: т. 2, с. 218). Великая Екатерина, продолжает Карамзин, «даровала нам систему политических уставов, определяющих права и отношения состояний к государству», Александру I предстоит «даровать» систему «гражданских законов, определяющих взаимные отношения граждан между собою. Тогда законоведение будет наукою всех россиян и войдет в систему общего воспитания» (там же, с. 219).

В-седьмых, выдвижение на первый план патриотизма и патриотическо-го воспитания; неприятие космополитизма, национального нигилизма и «евро- пейничанья». «Мы стали гражданами мира, - отмечает Карамзин, - но перестали быть, в некоторых случаях, гражданами России» («Записка», с. 35). Русская одежда, пища, борода, продолжает он, «не мешали заведению школ <...> Государство может заимствовать от другого полезные сведения, не следуя ему в обычаях. Пусть сии обычаи естественно изменяются, но предписывать им уставы есть насилие, беззаконие и для монарха самодержавного» («Записка», с. 33). Карамзин отмечал ранее в статье «О любви к Отечеству и народной гордости» (1802), что «мы излишно смиренны в мыслях о народном своем достоинстве <...> Кто самого себя не уважает, того, без сомнения, и другие уважать не будут <...> русский должен по крайней мере знать цену свою» (8: т.2, с. 226. Выделено мною. – А.Е.). Вместе с тем, Карамзину чужд изоляционизм. В этой же статье он продолжает: «Патриот спешит присвоить отечеству благодетельное и нужное, но отвергает рабские подражания в безделках, оскорбительные для народной гордости. Хорошо и должно учиться; но горе и человеку и народу, который будет всегдашним учеником!» (8: т. 2, с. 230). Вредным следствием «Петровой системы» признается также то, что «чужеземцы овладели у нас воспитанием» («Записка», с. 43). «Начальства», отмечает отечественный мыслитель и патриот, должны «способствовать успехам воспитания и просвещения, которое есть не только источник многих удовольствий в жизни, но и самой благородной нравственности; которое образует мудрых министров, достойных орудий правосудия, сынов отечества в семействах, рождая чувства патриотизма, чести, народной гордости; и без которого люди служат только одному идолу подлой корысти» (8: т. 2, с. 216).

Н.М. Карамзин особое внимание уделял воспитательной роли искусства в деле формирования исторической памяти народа. Здесь он выступил прямым преемником М.В. Ломоносова. Известно, что в 1764 г. президент Академии художеств И.И. Бецкой передал Ломоносову поручение Екатерины II «выбрать из российской истории знатные приключения для написания картин». Описание сюжетов для исторических картин находится при письме Ломоносова вице-канцлеру А.М. Голицину от 24 января 1764 г. Великий помор в своем описании под названием «Идеи живописных картин из Российской истории» счел необходимым воспроизвести в живописных полотнах историю Отечества от Олега до Смутного времени: 1) «Взятие Искореста», где Ольга мстит древлянам, огнем истребляя их город Искоростень за смерть Игоря; 2) «Основание христианства в России»; 3) «Совет Владимиру от духовенства»; 4) «Единоборство князя Мстислава»; 7) «Мономахово венчание на царство»; 8) «Победа Александра Невского над немцами ливонскими на Чудском озере»; 10) «Начало сражения с Мамаем»; 11) «Низвержение татарского ига»; 12) «Приве-дение новгородцев под самодержавство»: вечевой колокол «летит сброшен с колокольни», «Марфе-посаднице руки назад вяжут»; 14) «Право высокой фамилии Романовых на престол всероссийский»; 16) «Козма Минин»; 22) и 23) – два сюжета о князе Пожарском. Всего – 25 исторических сюжетов (Ломоносов М.В. Полн. собр. соч.: В 11 т. Т. VI, с. 367-373), впервые опубликованных в 1868 г. Они не могли быть известны Н.М. Карамзину, который в 1802 г. написал записку «О случаях и характерах в российской истории, которые могут быть предметом художеств». (8: т. 2, с. 154 – 162).

Начинающий историк прямо связывает в этой заметке «предметы из отечественной истории» с воспитанием патриотизма. «Должно приучать россиян к уважению собственного, - отмечает он, - Не только историк и поэт, но и живописец и ваятель бывают органами патриотизма <…> Я не верю той любви к отечеству, которая презирает его летописи или не занимается ими: надобно знать, что любишь; а чтобы знать настоящее, должно иметь сведение о прошедшем». (с. 154). Карамзин предлагает изобразить призвание варягов (у Ломоносова этого сюжета нет), смерть Олега от укуса змеи, сюжеты о княгине Ольге, о походах Святослава, о Рогнеде («Гореславе»), о крещении Владимира, о бое отрока Переяслава с печенегом, мечтает о памятнике Минину в Нижнем Новгороде. Не трудно заметить преемственность исторических сюжетов Ломоносова и Карамзина: оба хорошо понимали значение отечественной истории для патриотического вопитания россиян. «Не в одних столицах заключен патриотизм, - добавлял Карамзин, - не одни столицы должны быть сферою благословенных действий художества. Во всех обширных странах российских надобно питать любовь к отечеству и чувство народное» (с. 162). Этот призыв был услышан в России: В 1803 – 1804 гг. общественность Нижнего Новгорода потребовала создания памятника Минину и Пожарскому, был объявлен сбор средств. Скульптор И.П. Мартос в 1804 г. приступил к работе над памятником, а в 1818 г. состоялось его открытие на Красной площа-ди в Москве. В Нижнем Новгороде памятник Минину был поставлен в 1828 г.

Ценностные основания социально-философской парадигмы русского консерватизма в отечественной культуре исторически подвижны и не являются «закрытой» системой. Выделение полного набора специфических черт социаль-ной философии «русского консерватизма» проблематично. Споры вокруг оцен-ки консервативного идейного комплекса будут, несомненно, продолжаться. Сегодня нужен конкретный анализ философско-мировоззренческих предпосы-лок и аксиологических предпочтений отдельных мыслителей с учетом их культурно-пространственной и временной локализации. В данном разделе представлена попытка выделить, понятийно закрепить и содержательно охарактеризовать лишь основные концептуальные основания социально-философского консерватизма Н.М. Карамзина, которые, во-первых, позволяют идентифицировать его позицию в сравнении с другими представителями консервативной традиции в отечественной культуре, и, во-вторых, помогают дифференцировать его подход от ценностных установок либерализма и «охранительного» консерватизма.


^ Подведем итоги:

1. Безусловная историческая правота Н.М. Карамзина состоит в сопротивлении разрушению исторических традиций, в понимании того, что вне основы исторической преемственности в отечественной культуре никогда не сможет образоваться устойчивый строй новых ценностей. Его заслугой является органическое понимание общества, признание важной роли уклада жизни народа и исторических традиций в процессах социальных обновлений; критика механического переноса на отечественную почву форм жизнедеятель-ности, общественных идеалов и институтов западных культур, при глубоком уважении к их достижениям; выделение, обоснование и отстаивание тех жизненно важных национально-патриотических ценностей, которые помогли российскому народу выстоять и победить в Отечественной войне 1812 года;

2. Наиболее значительным вкладом Н.М. Карамзина в русскую социально-философскую мысль является его обращенность к проблеме историчности человеческого бытия и постановка вопроса о необходимости воспитания исторической памяти и ответственности. Русский мыслитель верно подметил методологический изъян теоретиков Просвещения – убежденность в том, что будущее народов гарантировано «историческим законом» неуклонного «возрастания к разумности». Прошлое не всегда хуже любого будущего, а лучшее будущее не всегда гарантировано «прогрессом» мировой истории. Карамзин напомнил о том, что новаторская деятельность власти развертывается не в горизонте «гарантированного прогресса», а перед лицом постоянно подстерегающего общество хаоса и угрозы возможного распада.

3. Критикуя либеральный индивидуализм за эгоизм и внеисторическое понимание свободы и прав человека, Карамзин обратился к осмыслению коллективного действия и понял его как непрерывное творчество многих поколений россиян – Единую Историю деяний различных наций, народов и сословий, аккумулирующую общественный опыт. Призывы русского патриота не разрушать бездумно ткань исторического прошлого, бережно относиться к достигнутому уровню цивилизационного развития общества, стремление дать человеку точку опоры в переходную эпоху, укоренить его личностное бытие в исторической памяти народа важны сегодня и для нас.

4. Сочетание идеи прогресса с представлением о ценности традиции и обычая составляло, по верному наблюдению Ю.М. Лотмана, «трудность, окончательного решения которой Карамзин так и не нашел» (14, с. 89). Но эта же проблема актуальна для россиян и в начале третьего тысячелетия, претерпевающих трудности очередной «модернизации». Карамзин сумел первым в философско-исторической мысли России поставить вопрос о «смысле» русской истории, о прошлом и будущем русского народа, об отношении между русским и западноевропейским историческим процессом. Эти вопросы станут центральными в споре западников и славянофилов, либералов и «почвенников». Эти споры о возможностях и границах заимствова-ния европейского опыта для решения социальных проблем в России с учетом своеобразия отечественного исторического процесса ведутся и сегодня. Это значит, что по существу проблем, поставленных Н.М. Карамзиным, никогда не может быть сказано последнее слово.

^ Вопросы для самопроверки:

  1. Назовите основные причины переоценки Карамзиным идеалов Просвещения.

  2. В чем, на Ваш взгляд, состоит преемственность Карамзина в обосновании «монархической идеи» по отношению к М.В. Ломоносову, Екатерине II и М.М. Щербатову?

  3. Каковы основные идеи консервативного видения исторического развития России Н.М. Карамзиным?

  4. Выделите основные аргументы Н.М. Карамзина в защиту сословно-иерархического понимания общества в России.

  5. Каким образом Н.М. Карамзин связывает монархическую форму правления с жизнеустройством народа, его традициями и «духом»?

  6. Как Вы понимаете высказывание Н.М. Карамзина: «Самодержавие есть палладиум России»?

  7. Как Вы оцениваете мысль Н.М. Карамзина о том, что православие является основой культурной идентификации и самобытности России?

  8. Чему, по мнению Н.М. Карамзина, у Запада «хорошо и должно учиться» и что не следует перенимать?


Литература


  1. Гросул В.Я. Зарождение российского политического консерватизма // Гросул В.Я., Итенберг Г.С., Твардовская В.А. и др. Русский консерватизм ХIХ столетия. Идеология и практика. М.: Прогресс-Традиция, 2000.

  2. Ермашов Д.В., Ширинянц А.А. Мировоззрение Н.М. Карамзина в контексте консервативной традиции // Русская социально-политическая мысль ХIХ – начала ХХ века: Н.М. Карамзин. / Под ред. А.А. Ширинянца. М., 2001. С. 6-79.

  3. Ермашов Д.В., Ширинянц А.А. У истоков российского консерватизма: Н.М. Карамзин. Учебное пособие. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1999. С. 5-80.

  4. Есюков А.И. Философские аспекты русской богословской мысли (вторая половина ХVIII – начало ХIХ в.). Архангельск: Изд-во Поморского университета, 2003.

  5. Зеньковский В.В. История русской философии: В 2 т. Т.1. Часть 1. Л., 1991.

  6. Карамзин Н.М. Записка о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях. М., 1991. 126 с. Ссылки на эту «Записку» даются в тексте («Записка», страница).

  7. Карамзин Н.М. Избранные сочинения: В 2 т. М.; Л., 1964.

  8. Карамзин Н.М. Избранные сочинения: В 2 т. Л., 1984.

  9. Карамзин Н.М. История государства Российского: В 12 т. Т. 1. М.: Наука, 1989.

  10. Карамзин Н.М. Мысли об истинной свободе // Русская социально-политическая мысль ХIХ – начала ХХ века: Н.М. Карамзин. / Под ред. А.А. Ширинянца. М., 2001. С. 155.

  11. Карамзин Н.М. О происхождении Зла, поэма великого Галлера. Пер. с нем. Н. Карамзина. М., 1786.

  12. Карамзин Н.М. Письма русского путешественника. М., 1983.

  13. Кислягина Л.Г. Формирование общественно-политических взглядов Н.М. Карамзина // Карамзин Н.М. История государства Российского: В 12 т. Т.1. М.: Наука, 1989. С. 480-514.

  14. Лотман Ю.М. Идея исторического развития в русской культуре конца ХVIII – начале ХIХ столетия // ХVIII век. Сб. 13. Л., 1981.

  15. Лотман Ю.М. «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» Карамзина – памятник русской публицистики начала ХIХ века // // Русская социально-политическая мысль ХIХ – начала ХХ века: Н.М. Карамзин. / Под ред. А.А. Ширинянца. М., 2001. С. 227-239.

  16. Лотман Ю.М. Сотворение Карамзина. М., 1998.

  17. Моисеева Г.Н. М.М. Щербатов и Н.М. Карамзин (Записка «О повреждении нравов в России» // ХVIII век. Сб. 14. Русская литература ХVIII – начала ХIХ века в общественно-культурном контексте. Л.: Наука, 1983. С. 80-92.

  18. Осипов И.Д. Философия русского либерализма. СПб., 1996.

  19. Платонов С.Ф. Н.М. Карамзин. СПб., 1912.

  20. Стенник Ю.В. Идея «древней» и «новой» России в литературе и общественно-исторической мысли ХVIII – начала ХIХ века. СПб.: Наука, 2004. Гл. VI. С. 225-265.







оставить комментарий
страница4/16
Дата23.09.2011
Размер3,92 Mb.
ТипУчебное пособие, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   16
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх