А. Н. Либерма н icon

А. Н. Либерма н


Смотрите также:



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
вернуться в начало
скачать
^

Ночной эфир


Струит зефир.

Шумит, гремит


Гвадалквивир.


Французский язык нам преподавала немка Елена Эрнестовна. Язык она знала хорошо, но держать нас в руках не могла. И мы, воспользовавшись этим, бывало, срывали ее уроки.

Из моих бывших одноклассников я долгое время поддерживал дружеские контакты с Диной Иоффе. Ее муж – Ян Шрагер, выпускник нашей академии, кончивший ее двумя годами позже. Он воевал и в академию поступил уже после окончания войны. Мы продолжали встречаться с Диной и Яном во Владивостоке, где Ян служил, а затем в Ленинграде. К сожалению, в последние годы наши контакты оборвались.

В параллельном классе училась Роза Свердлина, которая позже вышла замуж за моего приятеля-однокурсника Сережу Филиппова. С Сережей мы были в одной учебной группе, вместе проходили морскую медицинскую практику, поддерживаем теплые дружеские отношения и поныне. После Тихоокеанского флота, Сергей Александрович служил в Группе советских войск в ГДР, а затем – начальником клинической лаборатории Ленинградского окружного военного госпиталя. Жизнь преподнесла супругам большое горе – в автокатастрофе погиб их единственный сын. В 2003 году после продолжительной болезни скончалась и Роза...

К началу войны с фашистской Германией мне исполнилось 15 лет. Меня вместе с двоюродными братьями Аркашей и Валей, их мамой Фаней и бабушкой Гиндой на семейном совете решили отправить подальше от линии фронта. В то время (июль 1941 года) наиболее опасная ситуация создалась на дальних подступах к Ленинграду. Нас посадили на поезд и отправили в Москву, к тете Лене и дяде Доде, с тем, чтобы оттуда мы выехали на их дачу – в Поселок художников, что находился у железнодорожной станции Пески, как раз на 101-м километре от Москвы по Рязанской железной дороге. Это красивейшее место расположенно в смешанном сосново-березовом лесу у Москва-реки. В поселке жили и творили выдающиеся художники – Пименов, Коненков и многие другие. Я очень любил эти места и, когда окончилась война, старался хоть на день-другой их посетить.

До Москвы, однако, мы не доехали, т.к. без специальных пропусков туда уже не пускали. Нас (а в поезде было несколько сот человек) высадили на станции Лихославль и пересадили на открытые железнодорожные платформы эшелона, направлявшегося вокруг Москвы. Не успели мы проехать километров сто, как начался сильнейший град. Градины были настолько крупные, что вызывали физическую боль. Мы вытащили одеяла и пытались с их помощью укрыться от него. Но это хотя и смягчало удары градин, но полностью не спасало. Вдобавок из-за града наш эшелон забуксовал и остановился в открытом поле.

На третьи сутки пути мы прибыли на большой железнодорожный узел Ряжск. Узнали, что дальше наш эшелон будет двигаться на Пензу. Бабушка сказала, что поедем в Пензу. Но мы с братьями стали протестовать, представляя, что таким образом мы не приблизимся к месту назначения, а значительно от него удалимся. Выяснилось, что через Ряжск как раз идут поезда в нужном нам направлении.

В Ряжске нам с трудом, не без помощи военного коменданта, удалось пересесть на поезд, шедший по Рязанской дороге в сторону Москвы. Надо сказать, что вещей у нас с собой было немало (бабушка их называла „клымками”). В Песках мы только успели высадить бабушку, тетю Фаню и младшего брата Валю, как поезд тронулся и нам пришлось выкидывать вещи, которые рассеялись по всей платформе, и самим прыгать на ходу. Слава Богу, пронесло.

В июле 1941 года немецкие самолеты уже бомбили Коломну, находящуюся на расстоянии 17 километров от нас. Мы помогали дяде Доде рыть на участке траншею, чтобы было где укрыться на случай налета.

В августе Ленинградский окружной госпиталь, где в звании военврача III ранга служила моя мама, был эвакуирован в Вологду. Там в общежитии мама получила комнату. Она приехала за нами и перевезла туда меня с двоюродными братьями и тетю Фаню. Мы жили там впятером в комнате площадью двадцать квадратных метров.

Перед поездкой в Самарканд, куда было эвакуировано правление Союза художников, тетя Лена, дядя Дода и бабушка заехали к нам.

В Вологде я окончил 9-й и 10-й классы 21-й средней школы и получил похвальную грамоту. Золотых и серебряных медалей в то время еще не было, а похвальная грамота соответствовала теперешней золотой медали. У меня сохранился этот необычный документ размером примерно 30х40 сантиметров с цветными овальными портретами Ленина и Сталина в верхних левом и правом углах.

Другим отличником среди моих одноклассников был вологжанин Николай Ваучский. Много лет спустя он стал профессором, доктором технических наук, генерал-лейтенантом, начальником Высшего военно-морского инженерно-технического училища, находившегося в Ленинграде, которое он в свое время окончил.

Классным руководителем в вологодской школе у нас была преподаватель математики. В моей выпускной характеристике было написано, что я имею „особую склонность к точным наукам”. И эту характеристику вместе с другими необходимыми документами я послал в Военно-морскую медицинскую академию, откуда вскоре пришло приглашение прибыть для сдачи вступительных конкурсных экзаменов. Все четыре экзамена я сдал на пять и был зачислен кандидатом в курсанты (или, как нас называли курсанты старших курсов, – „нулем”).


^ 2. Курсантские годы


Я вас вспоминаю, курсантские годы,

Мелькнувшие где-то, как призрачный дым.

И словно вдыхаю струю кислорода,

И словно опять становлюсь молодым.

Ночные подъемы, броски и походы,

Авральные будни, зачетов страда,

Курсантские годы, нелегкие годы,

Веселые годы, вы в сердце всегда!

(Александр Соколовский)


Учителя­профессора


Нам повезло: в академии медицинские и смежные науки преподавали выдающиеся отечественные ученые: Юстин Ювлианович Джанелидзе, Николай Васильевич Лазарев, Александр Васильевич Мельников, Николай Николаевич Самарин, Всеволод Семенович Галкин, Александр Леонидович Мясников, Николай Васильевич Лазарев, Александр Александрович Нечаев, Николай Иванович Лепорский, Василий Михайлович Васюточкин, Соломон Самуилович Вайль, Георгий Аркадьевич Зедгенидзе и многие другие.

Ю.Ю.Джанелидзе – знаменитый хирург, академик АМН СССР, Герой Социалистического Труда, заслуженный деятель науки, генерал-лейтенант медицинской службы. Во время Великой Отечественной войны он был главным хирургом ВМФ. Ю.Ю.Джанелидзе одним из первых в нашей стране начал делать хирургические операции на открытом сердце.

Он провел редкую для того времени операцию на так называемом „панцирном сердце”. Это состояние может наблюдаться при отложении солей на внутренней поверхности перикарда – оболочки, в которой находится сердце. В результате отложения солей в перикард сердце оказывается как бы в окаменелом, постепенно сжимающемся мешке. При прогрессировании процесса оно неизбежно останавливается...

Ю.Ю.Джанелидзе во время операции удалил часть этого панциря и тем самым освободил сердце. Больной был спасен. Он был полковником, героем Югославии. За этот врачебный подвиг президент Югославии Иосип Броз Тито наградил Ю.Ю.Джанелидзе югославским орденом. Однако после официального разрыва отношений между СССР и Югославией Ю.Ю.Джанелидзе был вынужден отказаться от этой высокой награды.

Нашей учебной группе курсантов довелось присутствовать на одной из его операций на открытом сердце. На операционном столе лежал казах, 23-х лет, получивший осколочные ранения в грудь в последний день войны. Один из осколков, по данным рентгеновского исследования, находился в области верхушки левого желудочка сердца. Именно с этим ранением врачи связывали наблюдавшиеся у пациента боли в области сердца и эпилептоидные припадки.

Перед операцией Ю.Ю.Джанелидзе показал нам рентгенограмму и рассказал о плане операции. Во время операции выяснилось, что осколок находится не снаружи сердечной мышцы, а проник в саму мышцу левого желудочка. Когда Ю.Ю.Джанелидзе захватил щипцами осколок и удалил его, в стенке левого желудочка образовался дефект, через который пульсирующим фонтаном хлынула кровь. Она залила лицо хирурга и все операционное поле. Ю.Ю.Джанелидзе не растерялся и, практически не видя раны, наложил швы на образовавшийся дефект в стенке сердца. Однако от потери крови артериальное давление резко упало. Сделали срочное переливание крови. Кровотечение остановилось.

После окончания операции Ю.Ю.Джанелидзе сказал нам, что он совершил ошибку, не простительную для хирурга его квалификации.

– Прежде чем удалять осколок, – сказал он, – необходимо было вокруг него наложить так называемый кисетный шов, чтобы в случае, если ранение окажется проникающим в полость сердца, затянуть его и тем самым остановить возможное кровотечение. К тому же поверхностный кисетный шов заведомо не нарушил бы кровоснабжение сердечной мышцы.

Через два дня больной умер от инфаркта миокарда. Ю.Ю.Джанелидзе очень переживал смерть больного. В течение двух месяцев после этого случая он не подходил к операционному столу.

Чрезвычайная требовательность, в первую очередь к самому себе, чувство большой ответственности за результаты своей врачебной деятельности и, наконец, честность и порядочность во всем, – эти качества были, на мой взгляд, главными чертами его характера как хирурга, так и человека. Мы гордились, что среди наших учителей были такие выдающиеся профессора, как Ю.Ю.Джанелидзе.

Надо сказать, что Ю.Ю.Джанелидзе был требователен и к нам, курсантам и слушателям академии. Помню такой эпизод. Наша учебная группа должна была присутствовать на его операции. Ю.Ю.Джанелидзе велел нам показать руки. А мы ночью работали в „хозяйственном взводе” – попросту говоря, чистили на камбузе картошку и, хотя тщательно мыли руки, они, естественно, не имели чистого вида. Ю.Ю.Джанелидзе по очереди выставил за дверь операционной всю нашу группу.

Когда надо было похлопотать за академию „наверху”, командование неизменно обращалось к Ю.Ю.Джанелидзе (ходили слухи, что он вхож аж к самому И.В.Сталину). Ему даже предлагали пост начальника ВММА. Он ответил:

– Об этом не может быть речи, пока в академии остается хотя бы одна винтовка!

Дело в том, что в то время (до 1947 года) в составе академии было так называемое Высшее военно-морское медицинское училище (ВВММУ), курсантами которого мы и являлись. За каждым курсантом была закреплена винтовка. Винтовки были выпущены во время войны, качество металла было невысокое. Хотя мы их „драили” и смазывали маслом, – тем не менее они довольно быстро покрывались налетом ржавчины. Сколько взысканий курсанты за это получили! Особенно много хлопот доставляла чистка оружия после стрельбы холостыми. (Одно время, кажется, в 1946 году, было много похорон, на которых прощальные три залпа мы стреляли холостыми.) Взыскания за „халатное отношение” к уходу за винтовкой не миновали и меня.

Вернемся, однако, к другим нашим учителям. Среди профессоров-хирургов следует также отметить академика АМН СССР Александра Васильевича Мельникова. Его лекции, а также проводимые им операции неизменно вызывали большой интерес. Незадолго до своей смерти он, лежа в своей клинике, пригласил своих друзей-профессоров и сказал им:

– Я знаю, что у меня рак желудка. Исход болезни известен. Вы это тоже знаете. Поэтому не будем терять время.

Они прошли в его кабинет, где был накрыт стол. Выпили и закусили. Так он попрощался...

Хорошо помню другого профессора-хирурга, члена-корреспондента АМН СССР Николая Николаевича Самарина. Хотя это воспоминание было для меня, прямо скажем, не из приятных. Некоторые мои товарищи ходили в СНО, им разрешали во время операции держать инструменты. И только одиночкам во время практики удалось сделать операцию аппендицита. Тем не менее я аккуратно конспектировал лекции и серьезно готовился к зачетам и экзаменам.

Госэкзамен по хирургии принимал Н.Н.Самарин, а присутствовал на экзамене председатель госкомиссии, генерал-майор медицинской службы Банайтис (в то время он был начальником медицинской службы Прибалтийского военного округа). На вопросы билета я ответил, как мне кажется, хорошо. Тогда Н.Н.Самарин говорит:

– Теорию Вы знаете. Теперь посмотрим, что Вы умеете. Что это такое?

Он взял из стеклянного шкафчика какой-то никелированный инструмент и дал его мне. Я повертел его в руках и не очень уверенно сказал:

– Это трахеотомическая трубка.

– Правильно. А теперь разберите ее.

Надо сказать, что за все время обучения хирургии (а у нас в академии были аж четыре хирургические дисциплины – общая, факультетская, госпитальная и даже военно-морская хирургия), я ни разу не держал трахеотомическую трубку в руках. Я повертел ее и с минутной задержкой все-таки смог разобрать.

– Вот так, – сказал Н.Н.Самарин, обращаясь к Банайтису, – каждый третий студент (почему-то нас, курсантов, он упорно называл студентами) не может разобрать трахеотомическую трубку.

И он „вкатил” мне по хирургии тройку. Хотя я и не собирался быть хирургом, эта единственная тройка на госэкзаменах меня, конечно, очень расстроила.

Очень хорошо помню профессора Василия Михайловича Васюточкина. Он говорил занудным (вернее, шепелявым) голосом:

– На швоих лекциях я рашказываю ошень интерешные вещи. Однашды шеньшина принешла мне на ишледование кокошовое машло. Я ишледовал его и убедилшя, што машло дейштвительно кокошовое. Куршант З. не щипайте шошеда! Перерыв.

Экзамены он принимал по секундомеру. Когда минутная стрелка подходила к цифре „3”, он уже выставлял в матрикул отметку.

Курсанты его любили, многие посещали его СНО по биохимии. Он был научным консультантом около двадцати докторских и научным руководителем более пятидесяти кандидатских диссертаций. При этом он подбирал тему диссертации всем, кто бы к нему не обратился – независимо от возраста и медицинской специальности. В числе его диссертантов были биохимики, гигиенисты, терапевты, хирурги, физиологи, организаторы медицинской службы.

Николай Иванович Бобров служил доцентом на кафедре военно-морской и радиационной гигиены ВММА с конца 40-х годов, а в конце 50-х годов стал ее начальником. Он оставил яркий след как человек широкой души, доброжелательный к людям, стремившийся всеми силами им помочь. Он был очень скромным человеком. Меня всегда поражала его непосредственность, живой интерес к людям.

Профессор Н.И.Бобров внес большой вклад в развитие военно-морской гигиены. Лично я обязан ему за ту поддержку, которую он оказывал на всех переломных периодах моей жизни – при поступлении на факультет специализации ВММА в 1954 году, при поступлении на работу в Институт радиационной гигиены в 1960 году, а также при подготовке и защите моей докторской диссертации в 1969 году.

Всю Отечественную войну Н.И. Бобров прошел старшим врачом пехотного полка. Позднее, служа в академии, он участвовал в знаменитой в свое время проводке каравана судов по Северному морскому пути, во время которой он выполнил большой комплекс физиолого-гигиенических исследований процессов адаптации организма человека к условиям плавания в полярных широтах. Эти материалы легли в основу его докторской диссертации.

Выйдя в отставку по возрасту, профессор Н.И. Бобров продолжал в течение еще нескольких лет работать в академии научным консультантом.

Начальником кафедры кожных и венерических болезней академии был профессор С.Х.Горбовицкий. Чтение лекций он сопровождал демонстрацией больных. Помню, на одной лекции он показал больного, заразившего сифилисом 16 (!) женщин. Интересно, что фамилия больного была Безбабный.

На экзамене по кожным и венерическим болезням, который принимал С.Х.Горбовицкий, я решил показать свое знание предмета и, как бы между прочим, сказал о таллиевой мази, которую предложил мой однофамилец. Профессор кивнул головой и произнес:

– Да, хороший человек был Ваш однофамилец. Жаль только, что рано умер.

И поставил мне четыре.

Вторым профессором на кафедре кожных и венерических болезней был Е.А.Матушкин. Мы знали его как крупного специалиста по грибковым заболеваниям кожи.

Однажды (это было в 1948 году) весь личный состав академии, включая профессоров и преподавателей, был построен в каре во дворе по поводу Х-й годовщины ВММА. (Исчисление даты создания академии идет с образования в 1938 году военно-морского факультета при 3-ем мединституте.) Мы заметили, что на парадном мундире профессора, полковника Е.А.Матушкина чуть пониже многих советских орденов и медалей красуется Георгиевский крест.

Впоследствии мы узнали, за что была получена эта высокая награда. Е.А.Матушкин окончил Военно-медицинскую академию в 1915 году и был назначен старшим врачом пехотного полка, воевавшего на русскоـ германском фронте. На участке фронта, который оборонял полк, немцы применили отравляющий газ – хлор. Это была первая или вторая попытка немецких войск применить хлор в качестве боевого отравляющего вещества.

Ветер дул в сторону русских окопов и облако желтовато-зеленоватого удушливого газа окутало их (хлор тяжелее воздуха и поэтому стелился у поверхности земли). Началась всеобщая паника: люди задыхались, разбегались, пытаясь спастись от ядовитого газа. Противогазов в русской армии в то время еще не было.

И в этот решительный момент, когда, казалось, русский фронт на этом участке оголен, старший врач полка Е.А.Матушкин (а в старой русской армии военные врачи, хотя и носили военную форму, но офицерами не считались, у них были гражданcкие звания) принял командование полком на себя. Ему удалось собрать несколько десятков солдат и он (дело было на опушке леса) приказал им залезть на деревья, сам он тоже залез на дерево. Вслед за первой началась вторая газовая атака.

Когда хлор рассеялся, Е.А.Матушкин приказал всем слезть с деревьев и занять огневые позиции. Немецкие войска, полагая, что противника перед ними уже нет, пошли в открытое наступление. Их встретил дружный пулеметный и ружейный огонь. Одна атака была отбита, затем вторая. К этому времени к обороняющимся подошло подкрепление, и немцам на этом участке фронта так и не удалось сломить русскую оборону.

В этих боях старший врач полка Е.А.Матушкин был ранен и попал в военный госпиталь. Проведать раненых в госпиталь пришел император Николай II. Там он узнал о подвиге старшего врача Е.А.Матушкина, о том, что он заслуживает высокую офицерскую награду, но возникает препятствие, поскольку он не офицер, а врач. Император подошел к раненому и собственными руками прикрепил к его рубашке офицерский Георгиевский крест I-й степени.

Почти четверть века после Октябрьской революции доктор Е.А.Матушкин, естественно, не только не мог носить эту награду, но даже рассказывать, что она у него имеется. И только во время Великой Отечественной войны вышел указ Президиума Верховного Совета СССР, разрешающий носить награды, полученные при царском режиме в боях за родину.

Среди наших учителей профессор С.С.Вайль выделялся широким клиническим мышлением, житейской мудростью и тем, что на экзамене никогда не ставил двоек. Он считал, что курсант, прослушавший хотя бы половину его лекций, уже кое-что смыслит в патологической анатомии. Все лекции Соломона Самуиловича проходили в зашторенном зале, т.к. он всегда демонстрировал нам на экране снимки гистологических препаратов.

Помню такой случай. После ночной вахты мне очень хотелось спать. Зная, что С.С.Вайль всегда читает свои лекции с правой трибуны, я залез внутрь левой. Лекция началась. Профессор, как всегда, стоял у правой трибуны. С указкой в руках стал демонстрировать слайды, а потом вдруг подошел к левой трибуне, где я еще не успел заснуть. От неожиданности увиденного он остановился, не доходя до трибуны. Несколько секунд рассматривал меня, аж съежившегося от неприятной встречи. Затем он быстро перешел к правой трибуне и к левой уже не возвращался. Я был спасен...


Незадолго до защиты моей кандидатской диссертации я пришел к профессору С.С.Вайлю на консультацию. Дело в том, что по указанию своего шефа В.М.Васюточкина я провел цикл гистохимических исследований. Полученные препараты были сфотографированы. Меня беспокоил вопрос, насколько качествены и показательны эти снимки.

Соломон Самуилович спросил меня, зачем это нужно. Я объяснил, что хочу показать эти микрофотографии на защите. Он надел очки и быстро раскидал их на две стопки.

– Вот эти снимки, – он указал на меньшую стопку, – можете показывать, а вот эти – не советую.

И, видя мое недоумение, продолжал:

– Вот здесь, – он снова указал на меньшую стопку, – в том, что это так, как Вы считаете, разберется любой дурак, в том числе и оппонент. А вот здесь, – он показал на бόльшую стопку, – могут разобраться лишь такие специалисты, как, например, я. Так зачем же Вам дразнить оппонентов? Запомните, что диссертация – это урна, в которую всякий норовит плюнуть. Так зачем же Вам давать повод плюнуть в Вашу работу?

Я выразил беспокойство по поводу того, смогу ли уложиться в отведенные для доклада при защите диссертации 20 минут, имея в виду, что, помимо большого основного материала, надо успеть показать и прокомментировать микрофото. С.С.Вайль пригласил меня прийти к нему на кафедру в среду „после чаепития”. Дело в том, что по средам на кафедре проходили заседания Ленинградского научного общества патологоанатомов, бессменным председателем которого был Соломон Самуилович.

Я приготовил эпидиаскоп и, когда С.С.Вайль освободился, начал демонстрацию. После показа первой же микрофотографии он остановил меня и со словами „так не пойдет!”, взял указку и начал комментировать сам:

– На данном снимке видно неравномерное распределение сукцинатдегидрогеназы в клетках печени. Следующий!...

И так он все восемь отобранных им микрофотогрфий показал и прокомментировал за полторы минуты. Я был поражен, но все-таки спросил его:

– Соломон Самуилович, Вы так быстро показали снимки, что никто не поймет в чем дело.

– А зачем Вам это надо? Я однажды на лекции вместо глаза testis (яичко) показал. Так, Вы знаете, никто и не заметил.

Рассказывают о двух случаях, происшедших с С.С.Вайлем. Однажды он со своим коллегой, патофизиологом и известным нейрохирургом Всеволодом Семеновичем Галкиным шел куда-то на банкет. В.С.Галкин, зная рассеянность С.С.Вайля, решил подшутить над ним:

– Почему ты, Соломон, в одной калоше?

– В самом деле, почему? – сказал С.С.Вайль. И скинул калошу с ноги.

Когда они вдвоем уходили с банкета, С.С.Вайль, одеваясь, спросил у В.С.Галкина:

– Никак не могу понять, почему здесь только одна моя калоша?

Второй случай, как ни странно, тоже был связан с калошами.

С.С.Вайль одевался в гардеробе в вестибюле напротив комнаты дежурного офицера по академии. Появился начальник академии. Дежурный скомандовал:

– Академия, смирно!

С.С.Вайль, не обращая внимания на команду, продолжал возиться, пытаясь попасть ногой в калошу. Когда начальник академии прошел, дежурный офицер подошел к нему и спросил:

– Почему Вы, товарищ полковник, не выполняете команду?

– Ах, бросьте! Мне надоела эта игра в оловянные солдатики.

Таков он был, С.С.Вайль – выдающийся ученый-патологоанатом, а в жизни очень простой и рассеянный человек.

У всех нас – курсантов юбилейного Х-го выпуска военноـморских врачей – на всю жизнь осталась память о наших профессорах, преподавателях и командирах:

^ Учителя, отцы – единоверцы,

Вручали нам в наследство два ключа:

И качество морского офицера,

И добрую профессию врача.

(Павел Гандельман)


Друзья-однокурсники


Это ли не славно –

На трудных стезях

Повезло нам в главном –

Повезло в друзьях!

(Павел Гандельман)


Из моих однокурсников я мог бы написать почти о каждом. Все они – каждый по-своему – были яркими личностями. У нас на курсе существовало настоящее курсантское братство. Учившиеся и служившие в тяжелые годы войны и послевоенной разрухи, мы ощущали себя членами одной большой семьи. Наш курс породнил нас.


^ Но был бы горше всех утрат

Мой славный курс, мой друг и брат.

Я в нем обрел тепло, как в человеке.

Я им воспитан и храним,

И провиниться перед ним –

Не дай нам Бог,

Не дай нам Бог,

Не дай нам Бог вовеки!

(Павел Гандельман)


О моем однокурснике Павле Гандельмане надо сказать особо. Павел – участник Сталинградской битвы. Он – курсантский (при том очень хороший) поэт, музыкант, автор нескольких стихотворных сборников, неизменный режиссер-постановщик концертов на наших юбилейных встречах и фильмов о курсе. Кстати, Павел Гандельман – автор слов широко популярной песни „Жаннета”, которую очень любили и курсанты академии. Эту песню теперь знают и любят многие.

Человек незаурядных способностей, без преувеличения – душа и совесть нашего курса, Павел Гандельман как бы заряжает всех своим вдохновением, добротой широкой души, нетерпимостью к подлости, фальши и несправедливости. Шестьдесят лет он неразлучен со своей женой, верной подругой – Галей Баженовой, которая всегда в паре с ним выступает солисткой в наших концертах.

У нас с семьей Гандельмана-Баженовой очень теплые отношения. Эту семью нельзя не любить. Павел написал стихотворные поздравления, в том числе и к моим „круглым” юбилеям, вошедшие в один из его сборников.

Дружил я с Марком Фейгиным, и эта дружба продолжается несмотря на расстояние (он с женой Верочкой, детьми и внуками живет в Филадельфии). Будучи в одной учебной группе, мы постоянно общались, вместе делили тяготы курсантской жизни.

Марк написал три книги воспоминаний, одна из которых целиком посвящена курсантскому периоду, другая – его военно-врачебной службе (в том числе и на краю Земли – в бухте Провидения), а третья книга – периоду работы в Институте туберкулеза, где уже известный ученый, профессор М.И.Фейгин заведовал рентгенологическим отделом. Сейчас Марк окончил еще две повести.

Я был дружен с Володей Краморевым, блестящим хирургом и неординарным во всех смыслах человеком. В Севастополе некоторое время мы жили вместе в его комнате. Он оперировал в Крыму получившего травму первого космонавта Юрия Гагарина. Наши дружеские отношения продолжались и в Ленинграде. Несколько лет он проработал главным врачом клиник Ιـго мединститута.

С другим моим сокурсником – Мишей Ласкиным и его женой Леночкой я тоже служил в Севастополе и продолжал дружить в Ленинграде. Моя мама во время войны служила вместе с родителями Миши. Миша был добрым, гостеприимным и остроумным человеком. Их обоих – Миши и Володи – уже нет на этом свете... Миша погиб в результате автомобильной катастрофы, происшедшей когда он возвращался со дня рождения Володи. Хоронили Мишу в день его пятидесятилетия – 8 мая 1976 года.

Среди моих приятелей был Семен Каганов. На фронте он получил сквозное пулевое ранение в голову. С этим, по-видимому, были связаны и некоторые странности в его поведении, хотя в целом зто был нормальный человек. Он знал мою маму. Ко мне он относился покровительственно как старший товарищ – и по возрасту, и по званию (он был младшим лейтенантом).

Помню, однажды мы с Семеном были в комендантском патруле. Напротив Витебского вокзала, стоял пожилой капитан I-го ранга. Семен подходит к нему, вытягивается по стойке „смирно” и представляется:

– Товарищ капперранг! Старший комендантского патруля младший лейтенант Каганов.

– Очень приятно, товарищ Каганов. Чем обязан Вашему вниманию?

– Товарищ капперранг! Разрешите доложить. У Вас сзади на шлице шинели лишняя пуговица пришита.

– Что за ерунда, – отвечает офицер, подтянув к себе шлиц шинели. – Их там у меня вообще нет.

– Вот именно об этом, товарищ капперранг, я и хотел Вам доложить.

На первом курсе нас однажды построили и объявили, что пойдем строем на пункт переливания крови как доноры для раненых бойцов и командиров Красной Армии. Начальник курса спросил, может кто-то желает выступить. И тут из строя выходит Семен Каганов. Свою краткую прочувствованную речь он заканчивает словами:

– Так положим же свои жизни на янтарь отечества!

(Именно так и сказал: „на янтарь отечества”.)

На зачете по гистологии нам надо было, посмотрев в микроскоп, определить, клетки какой ткани (или органа) на препарате. Семен бодро докладывает:

– Товарищ преподаватель! На данном препарате я вижу островки Лангенганса.

Преподаватель, взглянув в микроскоп, произносит:

– Правильно, товарищ Каганов. Это обыкновенная грязишка...

Оказалось, что Семен Каганов принял за островки Лангенганса (клетки, вырабатывающие инсулин) грязь по краям препарата, который он просто не нашел на предметном стекле.

Мы с Семеном часто встречались в 1956-1960 годах, когда оба служили в Севастополе. Он неизменно выручал меня в сложных житейских ситуациях...

Мой однокурсник Миша Злотников – также человек героической судьбы. Курсант сталинградского курса, (курса ВММА, посланного на Сталинградский фронт осенью 1942 года) он получил тяжелое ранение. После академии он служил на Амурской военной флотилии, затем, в течение 20-ти лет в Риге. Вынужден был с семьей эмигрировать в Германию, т.к. после распада Союза ССР жизнь в Латвии стала для многих „неграждан” невыносима.

Здесь, в Дюссельдорфе, живет вся его семья: дети, внуки, а недавно родилась правнучка, которую он боготворит. Миша по-прежнему неутомим: переписывается с друзьями, пишет (почти в каждом письме) стихи на немецком языке; как ветеран II-й мировой войны выступает перед взрослыми и детьми. Живо переживает все происходящее у родных и друзей.

Хорошие, теплые отношения уже много лет были у нас с Виктором Черкашиным и его ныне покойной женой Майей (в девичестве – Чеботаревой). В школе мы с ней даже сидели за одной партой и она много лет спустя призналась мне, что списывала у меня контрольные работы. Виктор сначала служил на Тихоокеанском флоте, а потом многие годы военной службы был начальником травматологического отделения Главного военного госпиталя в Москве. Он – кандидат медицинских наук, автор нескольких стихотворных сборников. Стихи его овеяны романтикой, мне они нравятся.

Одним из моих приятелей-однокурсников является Арик Аберман (и фамилии у нас, как видите, очень похожи). Очень динамичный, остроумный, он, несомненно, был одной из ярких личностей на нашем курсе. Он жил и работал в Киеве, где руководил большим туберкулезным отделением в Центральной больнице МПС. Как-то, будучи в командировке в Киеве, я проведал семейство Аберманов. Сейчас Арик с семьей живет в США.

Мне пришлось начинать врачебную деятельность в одном авиационном гарнизоне с моим однокурсником („параллельщиком” – так называли курсанты слушателей нашего курса, имевших еще при поступлении в академию офицерские звания). Михаил Штерензон – участник Сталинградской битвы. Когда он узнал о предстоящей передислокации моей части в Северную Корею (это было в начале 1949 года), то предложил мне поехать вместо меня. В связи с моими весьма напряженными отношениями со старшим врачом части К., я сразу согласился. Нас „поменяли” местами. Однако передислокацию в последний момент отменили и я, к большому своему разочарованию, вынужден был оставаться в одной упряжке со старшим врачом. Правда – ненадолго.

Часто вспоминаю историю моего однокурсника Артура Келлера. Во время комсомольского собрания на пятом курсе (а он был комсоргом) Артур низкую успеваемость и дисциплину объяснил „настроениями бесперспективности” у части курсантов. На этом собрании начальник кафедры марксизма-ленинизма полковник Бетаки выступил и обвинил самого Артура – якобы он и является „рассадником” таких настроений. После такого выступления Бетаки Артур на госэкзамене по этому предмету получил, естественно, тройку, хотя учился на круглые пятерки. Впоследствии, когда Артур пытался попасть в адъюнктуру, Бетаки и здесь поставил ему тройку (а тройка по марксизму-ленинизму в то время была равносильна двойке). Много лет Артур является председателем отделения медицинской географии Русского географического общества; он получил звание Лауреата государственной премии. А.А.Келлер – академик Экологической академии, автор многих монографий, атласов и других работ по медицинской географии.

Леонид Клячко – мой однокурсник, родившийся в один день со мной – 6 марта 1926 года. Он – высококлассный специалист-окулист, кандидат наук, руководитель центра по диагностике и лечению глаукомы, автор многих научных трудов и изобретений. Недавно он издал монографию по глаукоме. Мы с ним встречаемся каждый мой приезд в родной город. Поскольку по гороскопу оба мы „рыбы”, в наших характерах много общего.

Леня Клячко был запевалой нашего курса. Часто мы пели „Бескозырку”:




оставить комментарий
страница3/10
Дата22.09.2011
Размер1.87 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх