Незавершенный трактат «россия и запад» icon

Незавершенный трактат «россия и запад»


Смотрите также:
Программа дисциплины Россия и вызовы современности: Россия перед вызовами ХХ и ХХI веков...
Георгий Владимирович Вернадский Михаил Михайлович Карпович...
История философии: Запад Россия Восток...
История философии: Запад - Россия - Восток...
В рыбацком построят многофункциональный комплекс cre северо-Запад, Арендатор ру от 01. 02...
Методические рекомендации студентам по теоретическому изучению курса “Россия в мировой истории”...
Учебники, хрестоматии, справочники, полезная литература...
Международная научная конференция «Восток Россия Запад»...
Международная научная конференция «Восток Россия Запад»...
А. Н. Ерыгин восток запад россия: опыт...
История философии: Запад Россия Восток...
Россия и запад: диалог культур 13-я Международная конференция 26 28 ноября 2009 г...



Загрузка...
страницы:   1   2
скачать
В. В. КОЖИНОВ

НЕЗАВЕРШЕННЫЙ ТРАКТАТ «РОССИЯ И ЗАПАД»1

Среди бумаг Тютчева имеется автографическая рукопись на французском языке под названием «La Russie et l’Occident» («Россия и Запад»). Это материалы к начатому, но незавершенному историософскому трактату поэта. Рукопись содержит программу (оглавление) будущего трактата в двух вариантах и наброски, в большей части конспективные, семи его глав из девяти, обозначенных в последнем варианте «Программы».


В биографии Тютчева, написанной Ив. Аксаковым, этой рукописи посвящена целая глава (VI). В сопровождении своих пространных толкований он отчасти процитировал в переводе на русский (с отдельными вкраплениями французского), отчасти пересказал значительную часть текста рукописи. И в переводах, и в изложении допущен ряд неточностей и прямых ошибок, толкования же отмечены, естественно, печатью славянофильских взглядов автора. Ныне впервые рукопись публикуется полностью на французском языке подлинника и в переводе на русский.

Работа Тютчева над трактатом «Россия и Запад» относится к 1848—1849 гг. Даты эти удостоверяются упоминаемыми в рукописи историческими событиями (см. о них в комментариях к тексту трактата) и перепиской жены поэта Эрнестины Федоровны со своим братом Карлой Пфеффелем, игравшим роль посредника между Тютчевым и западноевропейской прессой1.

В письме от 18 (30) мая 1848 г. Э. Ф. Тютчева извещала брата*: «... посылаю вам копию записки, которую мой муж продиктовал мне шесть недель тому назад»2. Это была «записка», получившая затем известность под названием «Россия и Революция». Она была издана в Париже весной 1849 г. брошюрой в количестве двенадцати экземпляров под вымышленным названием, данным ей издателем П. Ш. де Бургуэном3.

В публикуемых 2-м и 3-м вариантах «Программы» трактата статья «Россия и Революция» обозначена как его восьмая глава. Возможно, однако, что в дни работы над этой статьей у Тютчева еще не возникал замысел трактата. Когда же он возник, было принято решение ввести в него и ранее написанную статью «Россия и Революция».

Спустя полтора года, 9 (21) октября 1849 г., Э. Ф. Тютчева сообщала тому же К. Пфеффелю: «На днях <...> я пошлю вам новое произведение моего мужа. Это вторая глава труда, которым он занят и который будет называться „Россия и Запад”. Эта вторая глава, под заглавием „Папство и Римский вопрос” <...> в силу своей злободневности, может быть отделена от всего остального и напечатана самостоятельно»4. По-видимому, это было желание Тютчева, и оно было выполнено. 1 января 1850 г. глава вторая трактата «Россия и Запад» была опубликована в парижском журнале «Revue des Deux Mondes» под заглавием «Папство и Римский вопрос».

Констатировать «принадлежность» двух опубликованных тютчевских статей к трактату «Россия и Запад» важно потому, что дошедшая до нас рукопись состоит в основном из первоначальных, почти тезисных набросков к будущему труду; только текст первой, вводной главы «Положение дел в 1849 г.» (занимающий почти половину общего объема рукописи) имеет более или менее развернутый характер. Но поскольку у нас есть документально аргументированные основания рассматривать тютчевские статьи «Россия и Революция» и «Папство и Римский вопрос» как «готовые» главы незавершенного трактата, мы можем гораздо более определенно судить о замысле «России и Запада» в целом.

Естественно встает вопрос о том, почему Тютчев не завершил работу над своим трактатом, которому в процессе работы над ним придавал чрезвычайно большое значение. Свидетельство этому находим в письме Э. Ф. Тютчевой к брату от 1/13 января 1850 г. Эрнестина Федоровна писала здесь: Тютчев «два месяца назад, казалось, был убежден, что мир обрушится, если он не напишет труд, часть которого я вам послала2* и для которого были подготовлены все материалы». Однако затем, читаем в письме, «мой муж вдруг все забросил. Он даже забыл или почти забыл о том, как ему хотелось, чтобы фрагмент, посланный мною в ваше распоряжение, появился в какой-нибудь заграничной газете <...> Словом, несомненно одно, что только возражения, которые вызовет эта статья, если она будет напечатана, заставят нас3* закончить труд, начатый так поспешно и так внезапно оставленный»5. Именно в тот день, когда Э. Ф. Тютчева писала это свое послание, вышел номер «Revue des Deux Mondes» со статьей «Папство и Римский вопрос», вызвавшей на Западе до полутора десятка весьма существенных и острых возражений6. Но Тютчев все же не продолжил работу над трактатом.

Посылая сестре 29 декабря 1849 г. (10 января 1850 г.) письмо редактора «Revue des Deux Mondes», содержавшее очень лестный отзыв о Тютчеве, К. Пфеффель писал: «Надеюсь, что содержание этого письма поощрит вашего мужа поскорее прислать мне новое произведение своего пера»7. В ответ Э. Ф. Тютчева 19/31 января 1850 г. сообщает: «Записка редактора „Revue”, которую вы нам прислали, очень нас порадовала, муж мой был ею чрезвычайно тронут. Но он говорит, что это4* было бы несвоевременно, ибо мнение, которое он мог бы высказать в области политики — области, где вопрос об Австрии по необходимости занимает огромное место, — это мнение, в силу того, что оно исходило бы из Петербурга, сразу было бы воспринято как мнение официальное и испугало бы все западные правительства; к тому же мнение это и здесь не получило бы поддержки, поскольку, высказанное публично, оно означало бы вторжение в область, запретную для подданного Его Величества Императора»8. Итак, Тютчев откладывает работу, но не без надежды вернуться к ней, буде обстоятельства этому не помешают.

Через два с лишним месяца, 29 марта /10 апреля 1850 г., К. Пфеффель, учитывая, по-видимому, соображения о трудностях разговора об австрийских делах, предлагает Тютчеву переключить свое внимание на другую тему: «... я взываю к тому, чтобы он <...> написал статью об английской политике, имеющей то преимущество, что в настоящее время она вызывает почти всеобщее неодобрение»9.

Наконец, и в следующем году К. Пфеффель продолжает «взывать». «Мне хотелось бы, — пишет он сестре 1/13 января 1851 г., — чтобы муж ваш продолжил свои литературные труды <...>. Убедите Тютчева нарушить свое молчание и снова подняться на треножник. Он обладает даром пророчества»10.

Однако Тютчев навсегда оставляет работу над своим трактатом. Можно бы объяснить это соображениями, высказанными в цитированном только что письме Э. Ф. Тютчевой, согласно которым поэт опасался, что его трактат (или отдельные его главы) будет воспринят на Западе как выражение чисто «официальной» точки зрения и в то же время вызовет недовольство русских правящих кругов. По-видимому, и то и другое смущало поэта. Но наиболее серьезная причина прекращения работы над трактатом заключалась, как представляется, в ином.

Дело в том, что идеи тютчевского трактата обрели своего рода второе пришествие через четыре-пять лет, во время Крымской войны. В 1854 г. глава «Россия и Революция» была вторично напечатана в Германии; тогда же видный французский публицист Э. Форкад заново обратился к главе «Римский вопрос»11. Наконец, по инициативе К. Пфеффеля в Париже были опубликованы фрагменты из тютчевских писем к Э. Ф. Тютчевой и к самому Пфеффелю — писем, развивавших, в сущности, идеи трактата. Все это вызвало новый взрыв полемики12.

Из ряда высказываний Тютчева, относящихся к этому времени, явствует, что у него возникло желание вернуться к работе над трактатом. Но он все же не сделал этого и достаточно определенно и однозначно объяснил причину своего воздержания.

При этом очень важно учитывать, что до нас не дошли прямые тютчевские суждения 1850 г. о полемике, возникшей в западной печати вокруг глав его трактата. Объясняется это просто: в 1850 г. поэт почти не расставался с Э. Ф. Тютчевой, с которой он говорил с полной откровенностью; мы не располагаем ни одним его письмом к ней, относящимся к этому году. Между тем в 1854 г. они, напротив, почти все время находились в разлуке, и Тютчев отправил Эрнестине Федоровне десятки писем, в которых содержатся ответы и на интересующий вас вопрос.

21 апреля/3 мая 1854 г. Тютчев писал ей: «Я прочел статью Форкада5* <...>. Конечно, не в желании говорить у меня недостаток, но желание это постоянно сдавливается убеждением, с каждым днем укореняющимся, в бессилии, в совершенной бесполезности слова <...> Слово, мысль, рассуждение — все это предполагает какую-нибудь нейтральную почву, а между нами и ими (политиками Запада. — В. К.) нет уже ничего нейтрального»13. Через три с лишним месяца, 27 июля/8 августа Тютчев, прочитав новую «заметку» не раз полемизировавшего с ним французского публициста Пьера Лоранси, пишет Эрнестине Федоровне, что «очень хотел бы» ответить ему, и добавляет: «... но ввиду происходящего кризиса мне стало физически невозможно говорить»14. Наконец, еще через десяток дней, 5/17 августа, рассказав в письме к ней же о петербургских разговорах, возбужденных публикацией фрагментов из его писем и западной полемикой с его идеями, Тютчев замечает: «...это почти возбудило во мне желание написать что-нибудь последовательное и более полное о всей общности вопроса. Но...»15.

Не исключено возражение, что Тютчев мог прийти к выводу о «бесполезности» продолжать работу над трактатом только лишь в 1854 г., когда уже шла Крымская война, а не ранее. В октябре 1849 г. он, по-видимому, верил, что его трактат мог бы стать началом полного глубого смысла диалога с Западом, диалога, который в каком-то конечном итоге явился бы основой для установления отношений подлинного мира между Западом и Россией. Статьи «Россия и Революция» и «Папство и Римский вопрос» были, как говорится, «пробными шарами». Но реакция публицистов Запада на эти статьи, по-видимому, убедила Тютчева в «бесполезности слова», и «желание говорить» было в нем подавлено. Как мы видели, Тютчев с полной ясностью написал об этом в 1854 г., но не будет натяжкой предположение, что он так или иначе осознал эту самую «бесполезность» раньше, после целой серии первых откликов на его статьи. И прекратил работу над своим трактатом.

Существует мнение, восходящее еще к биографии Тютчева, написанной Ив. Аксаковым, что поэт не имел навыков систематического труда или даже не обладал целенаправленной волей, необходимой для осуществления большого замысла, подобного трактату «Россия и Запад».

Но последовательное изучение жизни поэта доказывает, что дело обстояло сложнее. Верно, что Тютчев мог в течение долгого времени бездействовать — вплоть до нежелания написать короткое письмо. Но если он проникался верой в действенность тех или иных своих усилий, то, напротив, проявлял выдающуюся волю, незаурядную энергию, и его не могли остановить ни болезнь, ни тяжелые личные переживания, ни разочарование в соратниках. Это особенно характерно для последнего десятилетия его жизни, когда поэт стал ближайшим советником и другом министра иностранных дел князя А. М. Горчакова и обрел реальные возможности для воздействия на внешнюю политику России. И чем более уверялся Тютчев в своей способности повлиять на политическое состояние мира, тем энергичнее и многограннее становилась его деятельность. Об этом недвусмысленно говорят многочисленные документы и свидетельства, сообщение о которых заняло бы слишком много места16.

Итак, можно полагать, что Тютчев прекратил работу над трактатом «Россия и Запад» главным образом потому, что разуверился в возможности достичь той цели, которую он ставил перед собой, приступая к этому сочинению. Но основной смысл и пафос трактата были все же явлены в тютчевских статьях «Россия и Революция» и «Папство и Римский вопрос». Рукопись «Россия и Запад», вкупе с этими главами, раскрывает перед нами глубокий и масштабный мир историософского и политического мышления поэта.

При всей несомненной скромности Тютчева у него однажды вырвалось признание в том, что его уму присуще свойство «охватывать борьбу во всем ее исполинском объеме и развитии»17. И это, быть может, особенно очевидно выразилось в том, что было написано им для трактата, «охватывающего» историю от времени древнейших государств Востока до злободневных событий 1848—1849 гг.

Характерно, что, при всей остроте полемики вокруг опубликованных глав трактата, большинство западных оппонентов Тютчева не могли не выразить своего уважения или даже восхищения значительностью его мысли. Так, редактор «Revue des Deux Mondes» Франсуа Бюлоз просит Карла Пфеффеля «передать автору (т. е. Тютчеву. — В. К.) <...> чувство восхищения», питаемого им «к силе и точности его мысли»; нельзя не отметить и слова Бюлоза о том, что Тютчев — «писатель с очень большим дарованием, владеющий с поразительной силой нашим языком»18. Французская речь Тютчева не раз вызывала удивление ценителей в самой Франции; не будет преувеличением сказать, что она, эта речь, представляет собой ценный феномен французской языковой культуры; в последнее время она стала даже предметом специального исследования во Франции19.

Говоря о трактате «Россия и Запад», следует упомянуть, что Тютчев вступил на тот путь, своего рода завершением которого должен был стать его трактат, еще в 1844 г., когда он опубликовал в Германии две политические статьи, оформленные в виде писем к редактору аугсбургской «Allgemeine Zeitung».

О второй из этих статей, получившей впоследствии название «Россия и Германия» (о ней еще пойдет речь), Ив. Аксаков писал так: «Нельзя не признать, что с появлением этой статьи Тютчева впервые раздался в Европе твердый и мужественный голос русского общественного мнения. Никто никогда из частных лиц в России еще не осмеливался говорить прямо с Европою таким тоном, с таким достоинством и свободой»20. Эту характеристику с еще большими основаниями следует отнести к последующим тютчевским статьям, представлявшим собой, как сказано, главы его трактата. В высшей степени знаменательно, что статьи эти произвели наиболее сильное впечатление на западноевропейских читателей не в момент их появления, а через четыре-пять лет, когда уже началась Крымская война21.

Словом, Тютчев не мог пожаловаться на то, что его политические сочинения не имеют отклика. Но вся жизнь поэта неопровержимо подтверждает аксаковское суждение о том, что в честолюбии у Тютчева был «органический недостаток»22. Трудно сомневаться в том, что появление трактата «Россия и Запад» принесло бы поэту всеевропейскую известность. Но он стремился не к личному самоутверждению, а к реальному воздействию на политические взаимоотношения России и Европы, к мирному диалогу с Западом. И придя к выводу — на на основе уже первых откликов на опубликованные главы трактата, — что чаемый диалог невозможен, Тютчев прервал работу. Он не только не закончил свой фундаментальный труд, но и не написал более ни одной, хотя бы краткой, статьи, обращенной к западноевропейским читателям.

Тем не менее целое десятилетие в жизни Тютчева прошло как бы под знаком трактата «Россия и Запад», ибо, как уже сказано, еще в 1844 г. появились статьи, бывшие своего рода подступом к этой работе, а в 1854 г. Тютчев не без драматизма обсуждает отклики на опубликованную четыре с лишним года назад главу трактата.

Необходимо указать также на то, что с идеями трактата связан целый ряд тютчевских стихотворений 1848—1854 гг.: «Море и утес», «Не знаешь, что́ лестней для мудрости людской...», «Русская география», «Рассвет», «Наполеон», «Пророчество», «Уж третий год беснуются языки...», «Нет: карлик мой! трус беспримерный...», «Тогда лишь в полном торжестве...», «Спиритистическое предсказание», «Наш век», «Неман», «Теперь тебе не до стихов...» и др. Но анализ всех связей этих стихотворений с содержанием трактата — особая и сложная тема.

Да, трактат не был написан, и наброски к нему впервые публикуются полностью лишь теперь, когда прошло уже около полутора столетия со времени начала работы Тютчева над этим сочинением. Ведь по существу Тютчев, как сказано выше, начал свой путь политического писателя с совсем небольшого письма в аугсбургскую «Allgemeine Zeitung» — письма, посвященного историческому смыслу русской победы над Наполеоном. Оно было вызвано издевательскими суждениями о русских солдатах, появившимися на страницах этой газеты.

«Занятные вещи пишутся и печатаются в Германии», восклицал Тютчев, о русских солдатах, которые «тридцать лет тому назад проливали кровь на полях сражений своей отчизны, дабы достигнуть освобождения Германии»; их кровь, писал Тютчев, «слилась с кровью ваших отцов и ваших братьев, смыла позор Германии и завоевала ей независимость и честь. <...> После веков раздробленности и долгих лет политической смерти немцы смогли получить свою национальную независимость только благодаря великодушному содействию России»23.

Вскоре, летом 1844 г., Тютчев издал в Мюнхене отдельной брошюрой статью «Lettre à M-r le docteur Gustave Kolb, rédacteur de la Gazette Universelle». Впоследствии в России она издавалась под названием «Россия и Германия». И здесь он уже берет тему «Россия и Запад» в более широком объеме.

Эта историософская тема взаимоотношений России и Запада имеет свою традицию, и Тютчев в основном ходе своей мысли как бы продолжал Пушкина, который за десять лет до этого, в 1834 г., писал: «России определено было высокое предназначение... Ее необозримые равнины поглотили силу монголов и остановили их нашествие на краю Европы; варвары не осмелились оставить у себя в тылу порабощенную Русь и возвратились на степи своего Востока. Образующееся просвещение было спасено растерзанной и издыхающей Россией. А не Польшею, как еще недавно утверждали европейские журналы; но Европа в отношении к России всегда была столь же невежественна, как и неблагодарна»24.

В главе тютчевского трактата, которая стала известна как статья «Россия и Германия», речь идет, прежде всего, о том, что Россия, освободившая тридцать лет назад Европу от наполеоновского господства, подвергается ныне постоянным враждебным нападкам в западной печати. В результате, пишет Тютчев, ту державу, которую «поколение 1813 г. приветствовало с благодарным восторгом <...> удалось с помощью припева, постоянно повторяемого настоящему поколению при его нарождении, почти удалось, говорю я, эту же самую державу преобразовать в чудовище для большинства людей нашего времени, и многие уже возмужалые умы не усомнились вернуться к простодушному ребячеству первого возраста, чтобы доставить себе наслаждение взирать на Россию, как на какого-то людоеда XIX века»25.

Статья Тютчева была вызвана предчувствием войны Запада против России, которая разразилась через десять лет. Между прочим, один из оппонентов Тютчева, влиятельный французский публицист Форкад, напишет в апреле 1854 г., когда война уже началась, о тютчевской статье 1849 г. «Папство и Римский вопрос»: «Мы были поражены <...> идеями русского дипломата о религиозных делах на Западе; но мы видели в них лишь парадокс и острый в своей основе тезис: мы ничуть не замечали, признаемся в том, за этим парадоксом европейскую войну»26.

Тютчев как раз с острой прозорливостью «замечал» эту войну задолго до ее реального начала27. Но, оценивая тютчевские политические сочинения 1840-х годов, никак нельзя свести их к этому конкретному предвидению. Тютчев выразил в них, если угодно, целую философию истории. Он писал в начале своей брошюры «Письмо к доктору Густаву Кольбу...» («Россия и Германия»): «Мое письмо не будет заключать в себе апологии России. Апология России... Боже мой! Эту задачу принял на себя мастер, который выше нас всех и который, мне кажется, выполнял ее до сих пор вполне успешно. Истинный защитник России — это история; ею в течение трех столетий неустанно разрешаются в пользу России все испытания, которым подвергает она свою таинственную судьбу...»28.

Множество фактов и свидетельств говорит нам о глубочайшем внимании Тютчева к истории, об его, можно сказать, постоянной погруженности в историю — русскую и мировую — во всем ее тысячелетнем размахе. В приведенном только что высказывании Тютчев как бы ограничивает — вероятно, для большей ясности — свою мысль рамками Нового времени («три столетия» — XVII, XVIII, XIX вв.). Но на деле его взгляд на историю был предельно широкоохватен.

Очень характерен его рассказ в письме к Э. Ф. Тютчевой о посещении 20 августа 1843 г. одного из кремлевских соборов и Иверской часовни. Тютчев тогда уезжал в Германию и по настоянию своей матери исполнил положенные при прощании православные обряды. «Все произошло по обрядам самого точного Православия, — писал Тютчев. — И что же? Для того, кто приобщается к нему лишь мимоходом и кто воспринимает от него лишь поскольку это ему заблагорассудится...» (Стоит прервать цитату, дабы пояснить, что Тютчев имеет в виду таких людей, как он сам. Здесь не место говорить об очень сложном и противоречивом отношении поэта к церкви и религии; достаточно сказать, что в зрелые свои годы Тютчев исполнял церковные обряды только в очень редких, особых случаях.) Итак, для людей подобного рода «в этих обрядах, столь глубоко исторических, в этом русско-византийском мире, где жизнь и обрядность сливаются и который столь древен, что даже сам Рим, сравнительно с ним, представляется нововведением, — во всем этом для тех, у кого есть чутье к подобным явлениям, открывается величие несравненной поэзии <...> Ибо к чувству столь древнего прошлого неизбежно присоединяется предчувствие неизмеримого будущего»29.

В высшей степени характерно, что Тютчева глубоко волнует в церковных обрядах не их религиозное содержание, а та почти двухтысячелетняя история, в течение которой они непрерывно совершались (говоря о Риме как «нововведении», поэт имеет в виду, что Восточная церковь восходит прямо и непосредственно к изначальному христианству, а не к Римской церкви). Столь глубокая даль истории как бы позволяет так же далеко заглянуть в будущее... Нельзя не привести слова Тютчева, написанные около древнего Новгорода, — в «краю», который есть «начало России»: «Нет ничего более человечного в человеке, чем <...> потребность связывать прошлое с настоящим»30.

И статьи Тютчева, казалось бы, целиком обращенные к политической ситуации того времени, в котором они возникли, вместе с тем насквозь проникнуты всеобъемлющим историческим сознанием. Конечно, тютчевский историзм в значительной степени был историзмом поэта. Он сам признался, повторим цитату, что в истории ему «открывается величие несравненной поэзии».

Трудно сомневаться в том, что Тютчев знал мысль Наполеона, высказанную им в 1808 г. во время встречи с Гёте, который затем изложил эту мысль в своей известной записке «Беседа с Наполеоном»: «Неодобрительно отозвался он и о драмах рока. Они — знамение темных времен. А что такое рок в наши дни? — добавил он, — рок — это политика»31.

Тютчев, надо думать, согласился бы с этим «античным» представлением о политике. Но он был Поэтом на все времена, и для него не была «устаревшей» трагическая идея Рока, которая запечатлелась с такой мощью в его стихотворении «Два голоса», созданном, кстати сказать, одновременно с одной из важнейших тютчевских статей — «Папство и Римский вопрос» (1850), где также речь шла о «роковых» противоречиях Истории.

Словом, Тютчев и в своих политических статьях в определенном смысле оставался поэтом — и это надо учитывать. Но ошибочно полагать, что поэтическое миропонимание лишено объективной исторической правды. Историзм Шекспира и Гёте, Пушкина и Толстого — это, при всех возможных оговорках, вполне реальный историзм, без которого мы значительно беднее и поверхностнее воспринимали бы Историю. И это целиком относится к Тютчеву — и к его стихам, и к его статьям.

В статье «Россия и Германия» (1844) поэт создает своего рода историософский образ тысячелетней державы. «О России много говорят, — пишет он, — в наше время она служит предметом пламенного, тревожного любопытства; очевидно, что она сделалась одною из главнейших забот нашего века <...> Современная мысль, детище Запада, чувствует себя в этом случае перед стихией, если и не враждебной, то вполне ей чуждой, стихией, ей неподвластной, и она как будто боится изменить самой себе, подвергнуть сомнению свою собственную законность, если она призна́ет вполне справедливым вопрос, ей предложенный <...> Что́ такое Россия? Каков смысл ее существования, ее исторический закон? Откуда явилась она? Куда стремится? Что́ выражает собою?.. Правда, что Вселенная указала ей видное место; но философия истории еще не соблаговолила признать его за нею. Некоторые редкие умы, два или три в Германии, один или два во Франции, более дальновидные, чем остальная масса умственных сил, провидели разгадку задачи, приподняли было уголок этой завесы; но их слова до настоящей минуты мало понимались, или им не внимали!..» И далее. «В течение целых столетий, — продолжает Тютчев, — Европейский Запад с полнейшим простодушием верил, что не было и не могло быть другой Европы, кроме его <...> Чтобы <...> существовала другая Европа, восточная Европа, законная сестра христианского Запада <...> чтобы существовал там целый мир, единый по своему началу, солидарный в своих частях, живущий своею собственной органическою, самобытною жизнью, — этого допустить было невозможно <...> Долгое время это заблуждение было извинительно; в продолжение целых веков созидающая сила оставалась как бы схороненной среди хаоса; ее действие было медленно, почти незаметно; густая завеса скрывала тихое созидание этого мира... Но, наконец, когда судьбы свершились, рука исполина сдернула эту завесу, и Европа Карла Великого очутилась лицом к лицу с Европою Петра Великого!»32

Стоит сразу же обратить внимание на то, что поэт видит в Петре Великом высшее и подлинное воплощение России; это одно из его многих коренных расхождений со славянофилами (впрочем, это закономерно вытекает из того, что для Тютчева ключевое понятие — «Держава», а не «община», как для славянофилов).

Далее Тютчев говорит, что в Германии, и вообще на Западе, есть люди, которые объясняют свою враждебность к России так: «Мы обязаны вас ненавидеть, ваше основное начало, самое начало вашей цивилизации внушают нам, немцам, западникам, отвращение; у вас не было ни феодализма, ни папской иерархии; вы не испытывали ни борьбы религиозной, ни войн империи, ни даже инквизиции; вы не принимали участия в крестовых походах, вы не знавали рыцарства; вы четыре столетия тому назад6* достигли того единства, к которому мы еще теперь стремимся; ваше основное начало не уделяет достаточного простора личной свободе, оно не допускает возможности разъединения и раздробления»33.

Приведя этот перечень «обвинений» Запада в адрес России, Тютчев говорит: «Все это так, но, по справедливости, воспрепятствовало ли все это нам искренне и мужественно пособлять вам при случае, когда требовалось отстоять, восстановить вашу политическую самостоятельность, вашу национальность?7* И теперь вам не остается ничего другого, как признать нашу собственную. Будемте говорить серьезно, потому что предмет этого заслуживает. Россия вполне готова уважать историческую законность народов Запада; тридцать лет тому назад она с вами вместе заботилась о ее восстановлении <...> но и вы с своей стороны должны учиться уважать нас в нашем единении и нашей силе! Но мне скажут, — продолжает Тютчев, — что несовершенство нашего общественного строя, недостатки нашей администрации, положение низших слоев нашей народности и пр., что все это в совокупности раздражает общее мнение против России. Неужели? Возможно ли, чтобы мне, готовому жаловаться на избыток недоброжелательства, пришлось бы тогда протестовать против излишнего сочувствия? Потому что в конце концов мы не одни на белом свете, и если уже вы обладаете таким чрезмерным запасом сочувствия к человечеству <...> то не сочли бы вы более справедливым разделить его между всеми народами земли? Все они заслуживают сожаления. Взгляните, например, на Англию! Что вы о ней скажете? Взгляните на ее фабричное население, на Ирландию; и если бы вам удалось вполне сознательно подвести итоги в этих двух странах, если бы вы могли взвесить на правдивых весах злополучные последствия русского варварства и английского просвещения — быть может, вы признали бы более своеобразности, чем преувеличения, в заявлении того человека, который, будучи одинаково чужд обеим странам и равно их изучивший8*, утверждал с полнейшим убеждением, что в Соединенном королевстве9* существует по крайней мере миллион людей, которые много бы выиграли, если бы их сослали в Сибирь!»34

Эти рассуждения Тютчева со всей наглядностью обнаруживают, что в его сознании многовековая история органически соединялась с злободневной политической ситуацией. И именно такой должна была быть «методология» его трактата «Россия и Запад», хотя в дошедших до нас беглых набросках не всегда можно ясно увидеть это слияние историософии и текущей политической практики.

Такое слияние подразумевало смелость воображения поэта. И Тютчев явно ставил перед собой задачу не только вывести современное ему политическое положение из исторического прошлого, в том числе самого отдаленного прошлого, но и суметь прорваться в будущее.

Можно, конечно, выразить сомнение в том, что «поэтическое» мышление Тютчева всегда было способно дать объективный и точный анализ движения истории. Но нельзя не признать, что «методология» поэта смогла породить замечательные предвидения. Тютчев удивительно прозорливо предугадал многие последствия современного ему политического развития.

Так, еще в 1849 г. он с полной убежденностью говорил о неотвратимости исчезновения Австрийской империи Габсбургов, поработившей целый ряд народов Центральной Европы и бывшей тогда крупнейшим европейским государством, — исчезновения, которое действительно произошло через семьдесят лет. В публикуемых ниже набросках к трактату «Россия и Запад» (гл. «Австрия») он говорит, в частности: «Немецкий гнет (в Австрийской империи. — В. К.) — не только гнет политический, он во сто раз хуже. Ибо он исходит из той мысли немца, что его господство над славянином — это естественное право. Отсюда неразрешимое недоразумение и вечная ненависть. След<овательно>, невозможность искреннего равенства в правах <...>. И таким образом австрийское господство, вместо того, чтобы быть гарантией порядка, послужит лишь закваской для Революции. Славянское народонаселение, вынужденное стать революционным, чтобы уберечь свою национальность от немецкой власти».

Тютчев — и на это необходимо обратить особое внимание — вовсе не ограничивается (и в этом его решительное отличие от славянофилов) проблемой славян. Он говорит здесь же: «Венгрия, — которая в славянской Империи совершенно естественно удовольствовалась бы тем подчиненным местом, которое вытекает из ее положения, — согласится ли она, будучи бок о бок с Австрией, на условия, в которые та намерена ее поставить?..»

И Тютчев в своем трактате — в главе «Россия», рубрике «Племя» — прямо выступает против идеи панславизма, утверждая, как будто бы даже парадоксально, что «литературные панслависты — это немецкие идеологи, точно такие же, как и все прочие. Истинный панславизм — в массах, он проявляется в общении русского солдата с первым встретившимся ему славянским крестьянином — словаком, сербом, болгарином и т. п., даже мадьяром... Все они солидарны между собой по отношению к немцу».

Важно напомнить, что Тютчев имеет в виду не немецкий или австрийский народ, но, прежде всего, условия национального гнета, характерные для Австрийской империи, поработившей бо́льшую часть Центральной Европы. Но еще более существенно, что Тютчев говорит не только о славянах — в одном ряду с ними у него выступает «мадьяр», т. е. венгр. И это чрезвычайно многозначительно. На той же странице тютчевской рукописи есть недвусмысленное обобщение: «Вопрос племенной — лишь второстепенный или, скорей, это не принцип. Это стихия».

Существует традиция видеть в Тютчеве «панслависта», т. е. безоговорочно приписывать ему в конечном счете «племенную», «расовую» идею. На деле Тютчев, размышляя о «второй», Восточной Европе, «душою и двигательной силою» которой служит, по его мнению, Россия, имел в виду вовсе не племенную, расовую, но духовно-историческую связь народов этой «второй Европы».

Как это ни покажется удивительным тем, кто относит Тютчева к «панславизму», он включал в духовно-историческую связь с Россией не только венгров, но и восточную часть германских народов. Более того, когда на рубеже 1860—1870-х годов в Германии возникло движение так называемых старокатоликов, отвергших папство, Тютчев увидел в этом «для русской мысли, то есть для настоящего русского дела, возможность — и не по одному, а по всем вопросам войти в мирное духовное общение с Германией. Тут зарождается такое поистине примирительное начало, до того преобладающее над всею племенною (курсив мой. — В. К.) рознью <...> что оно одно вполне определяет настоящее призвание России»35.

Таким образом, в глазах Тютчева суть была отнюдь не в «противостоянии» славянского и германского миров, но в борьбе с римским папством, которое начиная с X в. стремилось поработить славянство, лишив его всякой самобытной жизни36.

В отличие или, вернее, в противоположность действительным приверженцам панславизма, подобным, скажем, Н. Я. Данилевскому, Тютчев видел «настоящее призвание России» не в руководстве борьбой славянства с другими «племенами» Европы, но в деле «примирения» и «духовного общения» всех европейских народов.

Спорить с тютчевскими идеями следует в совсем иной плоскости. Можно утверждать, что Тютчев преувеличивал возможности России в деле мирного объединения Европы главным образом или даже исключительно в период до Крымской войны (когда, между прочим, панславизм как идеология еще не сложился на русской почве). Так, 12/24 сентября 1849 г. Тютчев писал, что «можно <...> предвидеть в будущем два великих провиденциальных факта, которым предлежит <...> открыть в Европе новую эру. Эти два факта суть: 1) окончательное образование великой православной империи, законной империи Востока, одним словом — России будущего, осуществленное поглощением Австрии и возвращением Константинополя; 2) соединение двух Церквей — восточной и западной. Эти два факта, по правде сказать, составляют один, который вкратце сводится к следующему: Православный Император в Константинополе, повелитель и покровитель Италии и Рима; православный папа в Риме, подданный Императора»37.

Разумеется, эти идеи Тютчева были совершенной утопией, своего рода поэтическим мифотворчеством, нашедшим себе выражение во многих его стихотворных произведениях, а не политической программой, но и они не могут истолковываться как панславистские. Нельзя не сказать и о том, что относительно Австрийской империи предвидение Тютчева сбылось.

Он писал: «Существование Австрии не имеет более смысла. Было сказано: «Если бы Австрии не было, ее следовало бы выдумать»38, — но зачем? Чтобы сделать из нее оружие против России». Между тем, утверждает здесь же Тютчев, «помощь, дружба, покровительство России — жизненно-важное условие для Австрии»; или, как он говорит выше, «без влияния России она не смогла бы существовать».

В этом выражается глубокое противоречие, которое постоянно волновало Тютчева. Он полагал, что Россия призвана поддерживать австрийцев, а не Австрийскую империю, поработившую значительную часть народов Центральной Европы. Между тем правительство России всячески поддерживало именно Австрийскую империю, против чего не раз решительно выступал Тютчев. В высшей степени закономерно, что Австрийская империя (Австро-Венгрия) прекратила свое существование сразу же после Октябрьской революции — в 1918 г.

Другим глубоким предвидением Тютчева были его размышления о Германии. Он писал в набросках к главе IV трактата: «Весь вопрос о единстве Германии сводится теперь к тому, чтобы узнать, захочет ли Германия смиренно стать Пруссией?»

В то время еще никто не думал о всеевропейских и, более того, всемирных последствиях происходящих в Германии процессов. Да и сам Тютчев сильно сомневался в намеченном им ходе германской истории. Но все-таки говорил здесь же о прусском противостоянии Австрии, которое он назвал «германским дуализмом»: «Россия <...> сделав их10* своими союзниками, усыпила антагонизм, но не уничтожила его. Сто́ит России устраниться, как возобновится война».

И эта война — австро-прусская 1866 г. — в самом деле разразилась, хогда Россия «устранилась» от поддержки Австрии. Пруссия в две недели разгромила австрийскую армию, чтобы помешать империи влиять на германские дела. Но прозрение Тютчева уже предвосхищало дальнейший ход событий. «Война только прервана, — писал он сразу после победы Пруссии. — То, что теперь окончилось, было лишь прелюдией великого побоища, великой борьбы между наполеоновской Францией и немцами»39. И в самом деле — через четыре года после этого тютчевского предвидения объединенная Пруссией Германия разгромила Францию Наполеона III.

И вскоре, в 1873 г., Тютчев написал поразительные по своей проницательности слова. Необходимо только, вдумываясь в них, помнить, что поэт написал их за три десятилетия до того, как начался XX век:

«Что меня наиболее поражает в современном состоянии умов в Европе, это недостаток разумной оценки некоторых наиважнейших явлений современной эпохи, — например, того, что творится теперь в Германии <...> Это дальнейшее выполнение все того же дела, обоготворения человека человеком11*, — это все та же человеческая воля, возведенная в нечто абсолютное и державное, в закон верховный и безусловный. Таковою проявляется она в политических партиях, для которых личный их интерес и успех их замыслов несравненно выше всякого иного соображения. Таковою начинает она проявляться и в политике правительств, этой политике, доводимой до края во что бы то ни стало, которая, ради достижения своих целей, не стесняется никакою преградою, ничего не щадит и не пренебрегает никаким средством, способным привести ее к желанному результату <...> Отсюда этот характер варварства, которым запечатлены приемы последней войны12*, — что-то систематически беспощадное, что ужаснуло мир <...> Как только надлежащим образом опознают присутствие той стихии, так и увидят повод обратить более пристальное внимание на возможные последствия борьбы, завязавшейся теперь в Германии, — последствия, важность которых способна, для всего мира, достигнуть размеров неисследимых...» И Тютчев заглядывает далеко в будущее, когда говорит, что все это может «повести Европу к состоянию варварства, не имеющему ничего себе подобного в истории мира и в котором найдут себе оправдание всяческие иные угнетения. Вот те размышления, которые, казалось бы, чтение о том, что делается в Германии, должно вызывать в каждом мыслящем человеке...»40

Итак, Тютчев с поражающей воображение проникновенностью сумел увидеть ростки того, что стало всемирной реальностью лишь в 30—40-х годах XX в. Это заставляет с глубочайшим уважением отнестись к самой методологии исторического мышления поэта — пусть даже многое в его суждениях может представляться ныне иллюзорным или чисто утопическим.

Уже говорилось, что Тютчев и в своих политических статьях не переставал быть поэтом. Помимо этого, нельзя также не учитывать, что Тютчев, как и все его поколение, был весьма склонен к утопиям и своего рода фатализму. Люди его генерации сложились в эпоху после поражения декабристов и, в сущности, не изведали реальной исторической деятельности; их «практика» была всецело духовной. С одной стороны, это способствовало объективному осознанию закономерного хода истории. Но в то же время эта «бездеятельность» нередко порождала веру в почти мистическое осуществление тех или иных идеалов, которые будто бы должны сбыться сами по себе, без видимых исторических причин.

Так, Тютчев не раз выражал иллюзорную веру в то, что в 1853 г., ровно через четыреста лет после завоевания турками Константинополя, произойдет своего рода чудо, и древний Царьград опять станет столицей Православия, одним из центров «Великой Греко-Российской Восточной Державы» (Тютчев употреблял обычно французское слово «Empire», но, как показал еще Иван Аксаков, «империя» по-русски имеет иной, более узкий смысл; правильнее переводить словом «держава»41).

Тютчев так или иначе приобщился к этой утопической идее, очевидно, еще в отроческие годы в разговорах со своим отцом — воспитанником Греческого корпуса, основанного Екатериной II именно в видах задуманного ею в пору громких побед над Турцией «освобождения» Константинополя41а. Уже в конце 20-х годов Тютчев написал стихотворение «Олегов щит», свидетельствующее, что тема Константинополя глубоко его волнует.

Следует иметь в виду, что Тютчев вовсе не исходил из мысли о «завоевании» Константинополя; ему представлялось, что возрождение этого всемирного града в качестве православной столицы совершится именно как бы само собой. Он даже утверждал в набросках к трактату «Россия и Запад», что турки «заняли православный Восток, чтобы заслонить его от западных народов». Иначе говоря, турки не столько завоеватели, сколько хранители, исполняющие мудрый замысел Истории.

Идея или, вернее, образ тысячелетней православной Державы — это, по сути дела, историософское мифотворчество поэта. Создавая миф об этой Державе, Тютчев основывался на заведомо поэтическом представлении об ее постоянном, непреходящем, но, так сказать, не явленном для всех бытии в Истории. Недаром тютчевский трактат явно перекликается с такими его стихотворениями, как «Русская география» (1848—1849), «Рассвет» (1849), «Пророчество» и т. п.

Нередко тютчевскую мифологему «Держава» истолковывали (и продолжают истолковывать) чуть ли не как экспансионистскую, даже империалистическую. Между тем, если объективно разобраться во всех материалах, выражающих соответствующие мысли поэта (в статьях, стихах, набросках, письмах), становится неопровержимо ясно, что в глазах Тютчева всякое завоевательное действие как раз целиком разрушало бы самую основу чаемой им Державы.

Так, он не раз говорил о том, что попытки осуществления этой Державы предпринимались Западом. Именно такие попытки он видел в империях, созданных в IX в. Карлом Великим, в XVI в. — Карлом V, в XVII в. — Людовиком XIV и в начале XIX в. — Наполеоном. «Но, — говорит Тютчев в набросках к шестой главе трактата, — Империя на Западе всегда являлась не чем иным, как узурпацией». И когда германский канцлер Бисмарк заявил, что единство наций достигается только «железом и кровью», Тютчев написал известные строки:

«Единство, — возвестил оракул  наших  дней, —
Быть может спаяно железом  лишь и  кровью...»
Но мы  попробуем спаять его  любовью, —
       А там  увидим, что́ прочней...

Эти строки можно, конечно, расценить как выражение прекраснодушной утопии, но уж, во всяком случае, нельзя усматривать в них экспансионизм. О самой истории роста России в течение веков Тютчев писал еще в ранней своей статье («Россия и Германия», 1844), что в конце концов «не могла не уясниться действительная причина этих быстрых успехов, этого необычайного расширения России, поразивших вселенную изумлением; сделалось очевидным, что эти мнимые завоевания, эти мнимые насилия были делом самым органическим <...> какое когда-либо совершалось в истории; что состоялось просто громадное воссоединение».

Здесь же он говорит, что в результате создался «целый мир, единый по своему началу, солидарный в своих частях, живущий своею собственною органическою, самобытною жизнью»42.

Между прочим, Герцен через тринадцать лет после приведенных высказываний Тютчева, в 1857 г., писал о том же: «Россия расширяется по другому закону, чем Америка, оттого, что она не колония, не наплыв, не нашествие, а самобытный мир, идущий во все стороны...»43

И в тютчевской мифологеме «Держава» заключен, без сомнения, свой объективный смысл. Мы уже видели, что движение мысли Тютчева, совершавшееся именно в этой полупоэтической форме, было способно приносить ценнейшие плоды (те удивительные предвидения, о которых шла речь выше).

Но в чем же Тютчев видел основное «начало» этого мира, этой Державы? Прежде всего — в глубокой и мощной способности подчинять частные, индивидуалистические, эгоистические интересы и стремления высшим интересам и стремлениям целого, общего, всенародного.

Он писал о присущей этому миру «способности к самоотвержению и самопожертвованию, которая составляет как бы основу его нравственной природы» и утверждал, что на Западе, напротив, господствует совершенно иной строй жизни и сознания: «Человеческое я, желая зависеть лишь от самого себя, не признавая и не принимая другого закона, кроме собственного изволения, словом, человеческое я, заменяя собою Бога, конечно, не составляет еще чего-либо нового среди людей; но таковым сделалось самовластие человеческого я, возведенное в политическое и общественное право и стремящееся, в силу этого права, овладеть обществом»44. Ярчайшие выражения этого «принципа» поэт видел в фигурах Наполеона I и, позднее, Луи Бонапарта (Наполеона III).

Для верного понимания воззрений Тютчева необходимо объективно охарактеризовать его отношение к революциям его времени. Нередко в нем видят непримиримого противника революции как таковой. Конечно, он был противником революционного насилия, но нельзя не учитывать, что Тютчев выступал против того содержания революций 1789, 1830 и 1848 гг., которое мы определяем сейчас как буржуазное, — того содержания, которое в конечном счете как раз и приводило к власти «бонапартов» (в этом поэт предвосхитил Достоевского и Толстого, в творчестве которых борьба с «наполеоновской» идеей занимает громадное место). Поэт почти не употреблял самого этого слова «буржуазный», но он, конечно же, имел в виду именно квинтэссенцию «буржуазности», когда писал во введении к своему трактату:

«Революция, если рассматривать ее с точки зрения самого ее существенного, самого элементарного принципа, — чистейший продукт, последнее слово, высшее выражение того, что <...> принято называть цивилизацией Запада. Это современная мысль, во всей своей цельности <...>Мысль эта такова: человек, в конечном счете, зависит только от себя самого <...> Всякая власть исходит от человека; все, провозглашающее себя выше человека, — либо иллюзия, либо обман. Словом, это апофеоз человеческого я в самом буквальном смысле слова Таково, — и кто же не знает этого? — кредо революционной школы; но разве, серьезно говоря, общество Запада, цивилизация Запада имеет иное кредо?..» В статье «Папство и Римский вопрос» Тютчев писал: «Революция <...>есть не что иное, как апофеоз того же самого человеческого я, достигшего до своего полнейшего расцвета»45.

В комментариях к первой главе публикуемого ниже трактата Тютчева приведены слова известнейшего буржуазного историка и публициста Ф. Г. Гизо, которые являют собой прямой «апофеоз человеческого я». Разумеется, Тютчева можно упрекнуть в том, что он сосредоточивал все свое внимание именно и только на «буржуазности» буржуазных революций и тем самым воспринимал не природу этих революций во всем ее объеме, но, если угодно, буржуазную трактовку этой природы. Однако не менее существенно видеть, что Тютчев понимал всю антинародность победивших буржуазных революций.

Один из западных оппонентов Тютчева, знаменитый буржуазный историк Жюль Мишле в 1851 г. с гневом писал об этой тютчевской позиции: «Против кого направлен этот крестовый поход? Против демократического индивидуализма». И защищал этот индивидуализм так: «Республиканское я — беспокойно, мятежно <...> это беспокойство плодотворно»46.

Но Тютчев как бы заранее отвечал на это возражение в 1849 г. в набросках первой главы своего трактата: «Как хотите вы, чтобы человеческое я, эта определяющая частица современной демократии13*, не сделало себя предметом идолопоклонства, и поскольку, в сущности, оно вовсе не обязано признавать иную власть, креме своей, то кого же должно оно обожествлять, как не самого себя? Если б оно не поступало так, то, право, с его стороны это являлось бы чрезмерной скромностью. Согласимся же, что Революция, до бесконечности разнообразная в своих степенях и своих проявлениях, едина и тождественна в своем принципе, и из этого-то принципа — надобно же в том признаться — и вышла вся нынешняя цивилизация Запада14*.

Могут возразить, что и в буржуазных по своей сути революциях так или иначе участвовали массы, боровшиеся не за индивидуалистические, а за народные идеалы. Но Тютчев судил, так сказать, о результатах революций 1789, 1830 и 1848 гг. и об их победителях. Он утверждал, что во главе оказалось «меньшинство западного общества», которое как раз, по его словам, «порвало с исторической жизнью масс (курсив мой. — В. К.) и отрешилось от всех положительных верований... Безымянный этот люд во всех странах одинаков. Это личности, которым свойственен индивидуализм, отрицание».

Во главе революций, писал далее Тютчев, оказывалось то, что «называли до сих пор представительным правлением», но последнее «не является, что бы нам об этом ни говорили, реальным обществом, обществом со свойственными ему интересами и верованиями, а чем-то абстрактным <...> называемым публикой».

Очень важно напомнить здесь поистине пророческие высказывания Тютчева о предвидимых им отдаленных последствиях того, что происходило в его время в Германии. Уже цитировались его слова о том, что все это способно «повести Европу к состоянию варварства, не имеющему ничего себе подобного в истории мира и в котором найдут себе оправдание всяческие иные угнетения». Поэт объясняет там же: «Это дальнейшее выполнение все того же дела, обоготворения человека человеком, — это все та же человеческая воля, возведенная в нечто абсолютное и державное, в закон верховный и безусловный». При этом Тютчев специально подчеркивает, что эта варварская эгоистическая «воля» проявляется равным образом и в политических партиях, и в политике правительств.

Таким образом, если Жюль Мишле видел в том, что он называл «демократическим индивидуализмом», заведомо «плодотворное» начало, то Тютчев предрекал огромные отрицательные последствия «апофеоза человеческого я».

Вот чему противопоставлял Тютчев Россию, в которой он не находил тогда сколько-нибудь развернутых явлений индивидуализма и социального эгоизма. И в 40-е годы это в определенной степени так и было. Позднее, в 60-х годах, поэт в полной мере открыл те же черты и в русской пореформенной действительности, вступающей на путь буржуазного развития, и говорил о них со всей беспощадностью. И все же, так или иначе, он был убежден, что в России имеется больше оснований для победы над гибельным индивидуализмом. Поэт связывал это свое убеждение и с особенной природой восточного — православного христианства, с которым исторически была связана жизнь русского народа.

Было бы совершенно ошибочным сделать из всего сказанного заключение о своего рода наивности или даже слепоте Тютчева, который-де не замечал, что именно в его время образованные люди России в своем большинстве начали все решительнее отходить от религии. Во-первых, поэт сам был в достаточно сложных отношениях с религией; если сказать об этом наиболее кратко, он жил на самой грани веры и безверия и уж, во всяком случае, — за пределами церкви, церковности. С другой стороны, он ясно видел, что молодые поколения неудержимо отстраняются от религии.

Так, в 1858 г. поэт ради более полного познания духовно-общественной ситуации посещал в Петербургском университете лекции видного богослова В. П. Полисадова. «Он талантливый человек, говорящий замечательно хорошо, часто как оратор, и вместе с тем у него самое прекрасное лицо Христа, какое можно видеть, — рассказывал Тютчев в письме к жене. — Тем не менее это невыполнимая задача, особенно в наше время, для священника преподавать христианское учение, христианскую философию слушателям, состоящим из молодых людей, увлекающихся более или менее правами разума, за которые они держатся тем более, чем менее ими пользуются...»47

Почему же Тютчев все-таки связывал свою историософию с Православием? Об одной стороне дела уже шла речь выше. Почти двухтысячелетнее непрерывное бытие христианства давало возможность мыслить на основе его истории в рамках поистине «большого времени».

А Тютчев, и как поэт, и как мыслитель, всегда стремился видеть все именно в таком свете. Выше уже приводился многозначительный рассказ Тютчева о посещении им московской церкви в 1843 г., которое захватило его именно чувством Истории.

Вместе с тем, в силу своих иллюзий, Тютчев опирался на православную этику, с порога отвергающую ненавистный ему индивидуализм. Притом Тютчев утверждал, что только Православие является истинным христианством; в католицизме он видел искажение, извращение — и именно индивидуалистическое извращение — христианской этики.

«Скоро исполняется восемь веков с того дня, как Рим разорвал последнее звено, связывавшее его с православным преданием Вселенской церкви15* <...>, — писал Тютчев в 1849 г. — Рим, отделившись от единства, счел, что он имеет право в интересе, который он отождествил с интересом самого христианства, устроить это Царство Христово как царство мира сего <...> Рим, конечно, поступил не так, как протестантство: он не упразднил христианского средоточия, которое есть церковь, в пользу человеческого, личного я; но зато он проглотил его в римском я...»48

И далее Тютчев говорит о монашеском ордене иезуитов как ярчайшем воплощении католицизма: «... дух личного эгоизма, человеческого я обладает ими, не как отдельными единицами, но ими как Орденом <...> потому что они отождествили дело христианское с своим собственным, потому что собственное самоудовлетворение возвели в значение победы Божией, и в стяжание побед Господу Богу внесли всю страсть и безразборчивость личного эгоизма <...> Между иезуитами и Римом связь истинно органическая, кровная. Орден иезуитов — концентрированное, но буквально верное выражение римского католицизма; одним словом, это сам римский католицизм, но на положении действующего и воинствующего»49.

Если кратко сформулировать суть всего хода мысли Тютчева, следовало бы сказать, что он ставит и решает вопрос об этике, о нравственном смысле самой Истории — во всем ее тысячелетнем размахе. Но вместе с тем поэт весь устремлен к современности, к животрепещущей сути сегодняшних событий; а это значит, что он ставит и решает вопрос о нравственном смысле политики, о государственной этике.

В 40-х годах Тютчеву представлялось, что в политике России, в противовес Западу, есть этический стержень. После Крымской войны поэт во многом отказался от этого убеждения. Так, в 1857 г., при первых известиях о грядущей реформе (1861 года), Тютчев писал:

«С моей точки зрения, все будущее задуманной реформы сводится к одному вопросу: стои́т ли власть, призванная ее осуществить, — власть, которая вследствие этой реформы сделается как бы верховным посредником между двумя классами, взаимоотношения коих ей надлежит упорядочить, — стои́т ли она выше двух классов в нравственном отношении? <...> я говорю не о нравственности ее представителей <...> Я говорю о самой власти во всей сокровенности ее убеждений <...> Отвечает ли власть в России всем этим требованиям? <...> Только намеренно закрывая глаза на очевидность <...> можно не замечать того, что власть в России <...> не признает и не допускает иного права, кроме своего, что это право — не в обиду будь сказано официальной формуле16* — исходит не от Бога, а от материальной силы самой власти, и что эта сила узаконена в ее глазах уверенностью в превосходстве своей весьма спорной просвещенности <...> Одним словом, власть в России на деле безбожна...»50

В том же 1857 г. Тютчев писал: «Следовало бы всем, как обществу, так и правительству, постоянно говорить и повторять себе, что судьба России уподобляется кораблю, севшему на мель, который никакими усилиями экипажа не может быть сдвинут с места, и лишь только одна приливающая волна народной жизни (курсив мой. — В. К.) в состоянии поднять его и пустить в ход»51.

Конечно, Тютчев в 40-е годы, если угодно, «идеализировал» этический потенциал русской жизни. Но вопрос имеет и другую сторону. Нельзя не оценить самый тот факт, что русский поэт и мыслитель Тютчев с такой силой и глубиной выразил идею необходимости нравственного смысла в истории — в том числе и в современной политике!

Сила и глубина тютчевской мысли (вспомним хотя бы об ее пророческих предвидениях) являются залогом того, что перед нами не чисто субъективное устремление, но воплощение национального, народного идеала. Да, конечно, это был исторический и политический идеал, которому подчас жестоко противоречила реальность событий в целом. Тютчев, как мы видели, был убежден, что для осуществления его чаяний необходима прежде всего «приливающая волна народной жизни».

В 1854 г. Тютчев писал, что его мысль об «извращении» сознания «относится лишь к накипи русскою общества, которая мнит себя цивилизованной, к публике, — ибо жизнь народная, жизнь историческая еще не проснулась в массах населения. Она ожидает своего часа, и, когда этот час пробьет, она откликнется на призыв и проявит себя вопреки всему и всем. Пока же для меня ясно, что мы еще на пороге разочарований и унижений всякого рода»52.

Из этого явствует, что Тютчев понимал выражаемую им идею о необходимом нравственном смысле истории и политики как народную идею России.

Конечно, мы охарактеризовали только общие и неполные контуры историософско-политических взглядов поэта; для их всестороннего изложения потребовался бы объемистый труд. И, конечно, наиболее важно для нас то, что непосредственно связано с поэтическим творчеством Тютчева. Много раз шла речь о погруженности поэта в Историю. Это, казалось бы, не находит прямого подтверждения в тютчевском творчестве; в его поэтическом наследии очень мало собственно исторических деталей. Дело в том, однако, что Тютчев не просто думал об истории: она была в самой его крови, он жил ею.

И замысел историософско-политического трактата Тютчева, оставшийся незавершенным, был не только своего рода продолжением, своеобразной формой его «дипломатической» деятельности, он был и одним из действенных проявлений тютчевского духовного творчества в целом.

Автографы трактата «Россия и Запад» долгое время считались утраченными и только сравнительно недавно были обнаружены среди писем Тютчева к жене. Это начало трактата — программа всего труда и первая глава его, вчерне завершенная, а также 15 разрозненных листов, которые содержат конспективные записи Тютчева, представляющие собой материалы к последующим главам; все автографы — на французском языке (ГБЛ, 308.1.10). Кроме того, сохранились копии почти со всех этих рукописей, выполненные Э. Ф. Тютчевой (ГБЛ, 308.1.11; первая глава скопирована не полностью, отсутствуют варианты программы); по всей вероятности, эти копии делались в 1874 г. для И. С. Аксакова.

Наличие составленной Тютчевым программы трактата позволяет установить, какое место занимают сделанные им наброски в общем замысле его труда. Это материалы к главам III—VII и IX, т. е. к шести главам из задуманных девяти. Отсутствуют материалы к завершенной первой главе («Положение дел в 1849 году»), а также к главам второй («Римский вопрос») и восьмой («Россия и Революция»), которые, как уже говорилось, были не только написаны, но и напечатаны в виде самостоятельных статей (автографы их неизвестны).

Ниже2 публикуются все сохранившиеся автографы Тютчева, относящиеся к трактату «Россия и Запад». Сначала печатается завершенная первая глава; далее следуют варианты программы трактата и материалы к ненаписанным главам, расположенные в соответствии с программой. Все тексты печатаются по автографам — на французском языке и в переводе. Перевод выполнен Н. И. Филипович3.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 См. об этом в выдержках из переписки Э. Ф. Тютчевой с К. Пфеффелем за 1848—1849 гг. (^ Современники о Тютчеве), а также в публикуемой ниже статье: Р. Лэйн. Публицистика Тютчева в оценке западноевропейской печати 1840—1850-х годов (наст. том. кн. I).

2 ^ Современники о Тютчеве.

3 Подробности см.: Р. Лэйн. Указ. статья.

4 Современники о Тютчеве.




оставить комментарий
страница1/2
Дата22.09.2011
Размер0,65 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх