Итоги \"первой философии\" позднеантичные концепции бытия онтологические идеи главных школ раннего эллинизма Плотин и завершение эволюции понятия бытия в античности icon

Итоги "первой философии" позднеантичные концепции бытия онтологические идеи главных школ раннего эллинизма Плотин и завершение эволюции понятия бытия в античности


1 чел. помогло.
Смотрите также:
Учебно-методический комплекс дисциплины философия Специальность...
Краткое содержание курса...
Закон бытия и предназначение...
Вопросы по Немецкой классической философии...
Лекция 1 Тема: Основы регионоведения...
Педагогическое знание и различные формы постижения бытия...
Педагогическое знание и различные формы постижения бытия...
Лекция Основные доказательства бытия Бога Быть или не быть...
Человек и время...
3. Возникновение науки и основные стадии ее исторической эволюции...
Программа учебной дисциплины спец курс «Символические формы бытия»...
Основные проблемы и понятия философии досократиков....



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
вернуться в начало
скачать

^ 7. Онтологические открытия Платона


Вслед за Сократом, открывшим, что нашей опорой в поисках истины должна быть реальность, не сводимая ни к человеку, ни к природе, но данная нам как истинное бытие, причастность к которому возможна через добро, Платон делает предметом своих теоретических забот этот род действительности, противопоставляя его как то, что всегда существует, тому, что всегда рождается, и как то, что познается через себя, тому, что познается через другое. Платон выяснил, что эту действительность нельзя отождествить ни с одним из типов элементарности, известных досократикам. Ее элементами являются не качества и не количества, а смыслы, для которых качества и количества суть материал. Имена, образованные от глагола "быть", оказались самыми удобными способами обозначения этой действительности. Это, вероятно, обусловлено тем, что глагол "быть" :играл в языке роль, сходную с той, которую выполняла обнаруженная действительность в системе умопостигаемого космоса.


В этой связи был поставлен вопрос о бытии как таковом. Платон, продолжая линию элеатов, признал бытие самостоятельной и высшей по отношению к чувственному миру реальностью, но, для того чтобы решить антиномии предшествующей философии, он предпринял принципиально новое толкование бытия. Чтобы объяснить многообразие мира, Платон и само бытие понимает плюралистически. Чтобы сохранить принцип единства бытия, он конструирует диалектику высших родов сущего, которая ставит бытие вообще и его отдельные виды в отношение особого "сообщества", радикально отличающееся от родовидового подчинения в будущей формальной логике. Для того чтобы преодолеть редукционизм и догматизм "физиков", Платон трактует бытие как целевую причину и методологическую основу. Для преодоления элейско-мегарской метафизики - вводит понятие инобытия, а для преодоления релятивизма софистов обосновывает бытийное происхождение границы истины и лжи.


Сохраняя принцип тождества бытия и мышления, открытый Парменидом, Платон понимает его не как слияние, а как нахождение высшего в низшем; и хотя высшему всегда требуется место в низшем (так ум находится в душе, душа - в теле, тело - в "хоре"), тождество допускает и обратное прочтение: все содержащее направлено на содержимое, низшее - на высшее, а потому высшее, даже не будучи познанным, неизбежно присутствует в низшем, например истина - в мышлении.


Обосновав необходимость пределов бытия, которые при всем их таинственном сходстве являются двумя полюсами онтологической иерархии, Платон трактует бытие скорее как источник бесконечной динамики универсума, чем как царство вечной неподвижности. Даже бытие в свете этой динамики перестает быть пределом становления, и оказывается, что абсолютная граница, одна, это граница единого и его отрицания; остальные же границы иерархии если и не совсем условны, то, относительны. При всем этом Платон строго соблюдает стабильность собственного смысла "бытия" как первотворения, парадигмы и предела становления телесного мира. На всех уровнях становления воспроизводится последовательность перехода от рождения к бытию, а от него - к благу. Где единство, там так или иначе присутствует бытие; где бытие, там совпадение вещи со своей сущностью, с эйдосом. Эйдос как достоинство и благо ставшего сущего оказывается не только формой низшего, но и формой того, что выше оформленности: эйдос не только располагает множеством, но и сам принадлежит к распоряжающейся им силе; в этом отношении он и ее форма.


Аналогичным образом через бытие вообще дано благо вообще. Вещь, дозревая до статуса бытия, до совпадения с собой, выясняет не только "что" она есть, но и "для чего" она; высшим знанием является знание добра, при котором истина дана не через иное, а через себя. Тот же переход от знания сущности к видению блага осуществляется и на уровне бытия вообще. Соответственно выход за пределы сущности как таковой и на этом уровне будет высшим актом самообретения. Платон изображает сверхсущее благо не просто как "высшее", но как высшее именно по отношению к бытию, и это позволяет мысли, остающейся в рамках бытия, косвенно судить о сверхбытии. В этом отношении идея блага не так уж апофатична; находимое в каждом человеке соотношение ума и сверхумной воли, то есть личностного начала, есть адекватное подобие связи высших субстанций. Сверхсущее - основа того, что в бытии проявляется как свобода и личность, как разграничение эссенциального и экзистенциального, как предел теоретического. В качестве последнего оно есть чудо, но, конечно, не то, которое произвольно нарушает каузальность. Оно - результат правильной и строгой последовательности мышления, обнаруживающего свой собственный предел.


Нетрудно найти предпосылки этой концепции бытия в архаической философии греков, но надо отметить и то, что преобладающая роль телеологии в построениях Платона, своего рода онтологический утилитаризм, пусть.даже предельно очищенный, позволяет говорить об отходе от чисто греческих идеалов, о самоотрицании эстетического космизма или о проявлении того, что всегда было его скрытой оппозицией. С другой стороны, преодолев кризис философии сократовской эпохи, Платон восстановил исконное досократовское понимание бытия как источника любой положительной реальности. То, что бытие тождественно разуму, Платон доказывает многократно и разносторонне. Но в ряде текстов обосновывается и то, что бытие есть жизнь, движение, душа, что, будучи истиной, красотой и соразмерностью, оно низводит в мир благо, что в меру своей причастности к бытию вещи становятся все конкретней, индивидуальной и свободней, уходят все дальше от абстрактного однообразия. Это едва ли не главная интуиция платонизма.

^ IV. АРИСТОТЕЛЬ


1. Формальные особенности онтологии Аристотеля


Одно из главных сочинений Аристотеля – "Метафизика" – специально посвящено выяснению того, что такое бытие и каковы его свойства именно как бытия. Влияние выдвинутого в "Метафизике" учения о бытии на западную онтологию ни с чем не сопоставимо (исключая, пожалуй, Плотина); детальность и глубина анализа проблемы бытия в ней превосходят все античные образцы. Но вместе с тем ни один из великих философских документов не представлял собой такой путаницы из отдельных логических блоков, составить из которых непротиворечивое целое можно только ценой пренебрежения теми или иными фрагментами текста, не говоря уже об отдельных тезисах. Это предоставляет известную свободу комментаторам, что в свою очередь обусловливает значительное колебание в понимании смысла "Метафизики", происходящее вместе со сменой историко-философских эпох.


Поэтому вряд ли можно приступить к реконструкции аристотелевской онтологии, не оговорив способы преодоления противоречивости текста. Следует смириться с тем, что сделать "Метафизику" до конца прозрачной невозможно. Этому есть хорошо известные причины: испорченность текстов и случайность их соединения в одно целое, следы эволюции взглядов Аристотеля, вероятность наличия текстов, не принадлежащих Аристотелю, или записей его лекций, которые могли остаться не авторизованными. Но в то же время нельзя упускать из виду, что видимость противоречия может возникнуть из-за навязывания Аристотелю чуждых ему жанровых, языковых и концептуальных норм. "Метафизика" далека от жанра трактата или "суммы", это – произведение, более похожее на сборник методологических статей, созданных внутри школы и для ее потребностей. Удручающий читателя сверхлаконизм и беглость объясняются тем, что работа предназначена для людей, знакомых с проблематикой, с наличными точками зрения, с внутри- и внешкольной полемикой, с обобщающими взглядами Аристотеля (типа ноологии XII книги). Аристотель вскользь говорит о том, что нам кажется самым главным, и подробно анализирует мелочи; предпочитает процесс поиска однозначному резюмированию; по-платоновски свободно оперирует терминами; избегает глобальных конструкций и часто производит впечатление теоретика, создающего систему понятий одноразового пользования, только для данной ситуации.


Все это не исключает строгости мышления и единства концепции, более того, с определенной точки зрения даже обеспечивает их. Дело в том, что и Платон и Аристотель понимали, что возможных миров много, но действительный – один. Любая идеальность, в том числе система понятий, создает какой-то возможный мир, но сделать философию в целом системой понятий значило бы поставить возможный мир рядом с действительным. Однако Аристотель отмечает, что нельзя постичь непонятное, удвоив его. Поэтому Платон и Аристотель избегают умножать миры без основания, предпочитают искусственному естественный язык с его многозначностью [31] и неточностью, зато сохраняют верность многозначной и подвижной действителыности, концептуальную гибкость, позволяющую приспособить метод к конкретной ситуации. Здесь можно возразить, что у Аристотеля мы встречаемся не только с многообразием методов и полисемией терминов, но недостаточно устойчивой системой понятий, выражающей постоянный набор идей, причем противоречия возникают именно внутри системы, а не по внешним причинам.


В значительной мере это обусловлено следующим: как и в большинстве античных философских учений, в доктрине Аристотеля мировая динамика объясняется взаимодействием противоположностей, а это разделяет мир на несколько уровней с собственными онтологическими законами. В онтологически неоднородном универсуме стабильная система понятий не может сохранять один и тот же смысл на всех уровнях, и это еще не делает ее противоречивой. Здесь речь может идти о разных типах диалектики: Гераклит и Платон вносят диалектику в саму систему понятий, отражая таким образом неподвижный смысл целого; создатель формальной логики предпочитает сохранять самотождественность категорий, отражающих неизменный смысл универсума, но подвижным в этом случае становится их значение на разных онтологических уровнях. Видимо, таково "золотое правило" философской систематики: если мы делаем константами одни элементы, начинают двигаться другие. Такого рода диалектика может объяснить, почему при строгой однозначности понятий самих по себе и даже их малых систем они не складываются механически в единую концепцию "Метафизики".


Причины, которые можно назвать стилистическими, уже были отмечены – это аттическая культура мысли" предпочитающая диалогичность, незамкнутость, игру смыслов, более уважающая процесс, чем результат, избирающая естественный язык. Но еще большее значение для Аристотеля имеют причины диалектического порядка, то есть, как это ни парадоксально, желание избежать дурного совпадения противоположностей, которым спекулировала античная эристика. Смысл понятия всегда один, но отношения, в которые он вступает, периодически меняются. Вместе с Гераклитом Аристотель мог бы сказать, что "путь вверх и путь вниз один и тог же". Одно и то же понятие может рассматриваться как момент разных движений: Аристотель постоянно различает "первое для нас" и "первое по природе", актуальное и потенциальное и т.п. Например, в мире чувственных объектов или, на языке "физики", подлунном мире, высшее не может существовать без низшего, без материального субстрата не может осуществиться форма; но в мире "вечного" истинным субстратом оказывается "ум", и там низшее не может существовать без высшего. Трудность для интерпретаторов состоит в том, что "физика" лишь частично может иллюстрировать "метафизику"; никакой физической границы между антологическими мирами нет, или, лучше сказать, она проходит везде. Отсюда двусмысленность семантической роли терминов у Аристотеля. Но в свете сказанного ее следует скорее считать сильной стороной учения. Она онтологически обусловлена зеркальностью материального мира и позволяет сохранить единство средств описания, не жертвуя широтой охвата предметности.


Следует оговорить ряд условностей, без которых обзор столь сложного материала неосуществим. В задачу изложения входят выявление общей связи онтологических идей Аристотеля и их типологическая характеристика, уяснение особенностей аристотелевского понимания бытия по сравнению с предшествующими учениями. Поэтому за основу берутся наиболее выразительные и непротиворечивые тексты и их наиболее вероятные толкования. Многие проблемы интерпретации сознательно опускаются. "Метафизика" расценивается как единое произведение, допускающее (эвентуально, по крайней мере) непротиворечивое прочтение и объяснение. Предполагается, что идейная эволюция Аристотеля не может служить ключом к противоречиям текста. Концепция Аристотеля в целом понимается как развитие и уточнение идей платонизма, что не исключает принципиальных разногласий между ними.


Научная литература последних десятилетий дает для этих допущений хорошие основания. После выхода в свет в 1951 г. фундаментальной работы Оуэнса {204} появились исследования (если говорить только о посвященных онтологии), авторы которых так или иначе отходили от "всеобъясняющего" метода Иегера с его сведением многослойности аристотелевской онтологии к истории становления учения и пытались представить концепцию бытия в цельности (Мерлан {195} де Рийк {220}, Буханан {126}, Лезл {187}, Гатри {158}). Выполненная на основе метода Йегера обширная работа Ч.-Х. Чена {133} дала интересное и драматическое изображение развития аристотелевского учения о мудрости от конфликта теологии с онтологией к эссенциалистской онтологии, затем к ее дополненному теорией потенции и энергии варианту, затем – через крах попыток синтезировать теологию и онтологию – к исходному варианту онтологии. Однако она ярко изобразила слишком большие возможности эволюционного метода, априори способного снять все теоретические конфликты в диахронии. Что касается отношения Аристотеля к учению Платона, то здесь достаточно указать работу А. Ф. Лосева {60, 4}, разносторонне и детально выясняющую как платоническую основу Аристотеля, так и особенности его позиции.


"Метафизика" и "Категории" цитируются по изданиям {5; 6}. Остальные работы Аристотеля – по {7}. Oysia традиционно передается как "сущность", хотя во многих случаях будет без оговорок переводиться как "бытие". Вместо "форма" может употребляться стоящее в оригинале "эйдос". "Возможность" и "потенция", а также "действительность" и "энергия" будут употребляться как синонимы. То же относится к терминам "субстрат" и "подлежащее". Три следующих термина. будут употребляться в переводе А. Ф. Лосева, поскольку он точнее, а также соответствует позднейшей латинской трансляции, которой еще придется пользоваться, Это "чтойность" (to ti en einai; quidditas, в последнем советском издании Аристотеля – "суть бытия"), "наличное что" (to ti esti, "суть вещи") и "этость" (to tode ti; haecceitas, "определенное нечто") (об этих терминах см.: {60, 3, 140}). Остальные термины передаются в соответствии с цитируемыми переводами.


^ 2. Основные положения учения Аристотеля о сущности


Основным в своей "Метафизике" ("Первая философия", по авторскому названию) Аристотель сделал вопрос: "что такое бытие как бытие?" (on he (i) on, что в средние века звучало как esse qua esse). Аристотель уделяет много места обоснованию правильности такой постановки проблемы. Сомнения в этом могли возникнуть даже внутри платоновской школы, более того, учение Аристотеля о сущности (усиология) в ряде аспектов на первый взгляд противоречит такой проблеме как научной задаче, и лишь на уровне аристотелевского учения об уме как первопричине и первоначале (ноология) обоснование принимает окончательный вид.


Чтобы рассматривать бытие само по себе, надо допустить, что это не фиктивный объект. Ведь со времен Парменида никто из философов не выделял "только бытие" в качестве чистой реальности, даже у мегарцев это – благо, а у Платона – идея. Платоновское "действительно сущее" (to ontos on) есть смысловая определенность, причем одна из многих; бытие вообще – малоупотребимое понятие для Платона. Формулировка Аристотеля – самый радикальный после элеатов возврат к "сущему как таковому". Поскольку обосновать вопрос – значит для Аристотеля найти соответствующий вид знания и науку, он дает метафизике место в системе наук. В VI,1 он обобщенно представляет три теоретические науки: математику, физику и теологию (1026а19). Физика имеет дело с подвижным сущим, имеющим начало движения и покоя в себе, математика – с неподвижным сущим, но таким, которое не существует отдельно от воплощающей его материи. Первая философия, или теология, исследует неподвижное самостоятельно сущее (peri chorista kai akineta). Именно это знание имеет дело с сущим, поскольку оно сущее. Другие знания останавливаются на уровне наличности (ti esti), принимая ее как чувственную данность или как предпосылку, а потому скорее показывают, чем доказывают. Только наука о сущем как сущем обосновывает всякое нечто в его бытии, только она доказывает в строгом смысле слова (1025b8-18).


Прежде чем размышлять о сущем как таковом, необходимо выяснить значение этого понятия. Аристотель неоднократно заявляет, что о сущем говорится в различных значениях (to on legetai pollachos, напр., 1028a10). Он впервые дает семантический анализ понятия, и это неоднократно служит ему базой для решения парадоксов предшествующей онтологии, в частности элейской. В то же время он всегда сводит многообразие к основным значениям, а поскольку они могут существовать, если есть единый смысл понятия, то Аристотель подчеркивает, что все же многообразие сказываемого относится к чему-то единому – pros hen (1003а32-b12; см. также всю 3 гл. 11 книги). Основные значения сущего таковы (V,7; также 1026а34-bЗ): 1) привходящее (ta symbebekota), то есть случайные, несобственные качества вещи; 2) сущее в смысле истины и не-сущее в смысле лжи; 3) разные виды категорий: сколько категорий, столько и типов высказывания о сущем; 4) сущее в возможности и сущее в действительности. То единое, к которому сводятся значения сущего, – это сущность. Каким образом происходит такое сведение, мы увидим несколько позже. Сейчас важно отметить, что вопрос о том, что есть "сущее как сущее", Аристотель сводит к проблеме сущности (oysia). Эта позиция характерна для всего классического платонизма, если так можно назвать триумвират Платона, Аристотеля и Плотина; она утверждает, что быть – значит быть смысловой определенностью и, с другой стороны, обладать законченной смысловой определенностью – значит быть. "И то, что издревле, и ныне, и всегда составляло предмет исканий и всегда рождало затруднения, – вопрос о том, что такое сущее, – этот вопрос сводится к вопросу – что представляет собой сущность?" (1028b3-5).


Вопрос о сущности рассматривается Аристотелем не только в "Метафизике", но и едва ли не во всех сочинениях. Концентрированным изложением его взглядов на сущность являются VII и VIII книги "Метафизики" и 5 гл. "Категорий". В поисках сущности Аристотель руководствуется тремя критериями: мыслимость, самостоятельность и способность быть носителем противоположностей. Претендентами на статус сущности выступают материя, единичная вещь, вид и род, стихии и числа, но ничто из этого, как выяснил Аристотель, не отвечает в полной мере всем критериям сразу. Сущностью в полноценном смысле слова может быть назван лишь Ум (noys). Каков же путь Аристотеля к этому выводу?


Из всех родов сущего самым первым сущим (первым во всех отношениях) будет сущность, ибо, как утверждает Аристотель, только она способна существовать самостоятельно и отдельно (VII, l, 1028a). О сущности говорят в четырех основных значениях: чтойность (to ti en einai), общее (katholoy), род (genos) и субстрат, или подлежащее (hypokeimenon). В свою очередь субстратом называется в одном смысле материя (hyle), в другом – форма (morphe, eidos), в третьем – то, что из них состоит (1028b35-1029а5). В наибольшей мере сущностью считается субстрат. Это то, о чем сказывается все остальное и что само не сказывается ни о какой сущности, то есть подлежащее, носитель качеств, отвечающий всегда на вопрос "что?" и никогда – на вопрос "какой?". То же говорится и в 5 гл. "Категорий": сущность всегда субъект высказываний, она не является предикатом и не может находиться в другой сущности. Из трех значений субстрата материя не может претендовать на имя сущности, потому что она не в состоянии существовать самостоятельно и не может быть "этостью", а это обязательно свойственно сущности; соединение материи и формы – нечто вторичное и потому тоже не сущность; сама же форма гораздо ближе к сущности (1029а26-34).


Форма есть чтойность и первая сущность вещи (1032b1-2), первая в том смысле, что является ее непосредственным смыслом (вообще Аристотель употребляет выражения "первое", "второе", "последнее" в связи с онтологическими понятиями – так, как диктует контекст). Значение чтойности и связанных с ней дистинкций можно представить следующим образом. Чтойность отвечает на.вопрос "что такое?" и существует у тех вещей, у которых может быть определение. Так же как бытие в прямом смысле присуще только сущности, а остальному присуще в косвенном смысле, так и чтойность прямо и первично присуща сущности, а остальному – лишь в некотором отношении. Определение есть обозначение чтойности, ее логическое выражение (logos). Чтойность – это последнее видовое отличие, это то, что вещь есть сама по себе. К этим дефинициям, данным в седьмой книге, можно добавить одну из пятой: чтойность – предел познания вещи, а значит, предел самой вещи (1022а8-10). (Подробный анализ разных аспектов чтойности см. у А. Ф. Лосева: {60, 4, 111-140}.)


Чтойность, таким образом, серьезный претендент на звание сущности: она обладает мыслимостью; это даже мыслимость как таковая. У нее есть известная степень самостоятельности, ибо она не зависит от материи: чтойность – это сущность без материи. Но именно потому, что это чуждая материальности реальность, она не может быть истинной сущностью. Сущность, как мы увидим, есть в некотором смысле чтойность, а именно первочтойность, но чтойность еще не есть сущность, а лишь принадлежит ей. Дело в том, что она заканчивает родовидовую пирамиду, упирающуюся своей вершиной в сущность конкретной вещи, и является последним индивидуализирующим различием, но все же некоторой общностью. Она не может стать носителем противоположных начал, то есть субстратом. Высшая сущность тоже лишена материи, но не лишена отношения к ней, ибо порождает становление так же, как и бытие.


Главы 13 и 16 VII доказывают, что и другие типы идеального не могут быть сущностью. Общее всегда есть свойство и поэтому не может ни быть первое сущности, ни быть ее элементом. Ни единое, ни сущее также не могут быть сущностью. Ничто высказываемое как общее не может быть сущностью, общее не существует отдельно от единичных вещей, сущность присуща только себе и тому, у чего она сущность. Но единое и сущее – самые общие из всех общностей, и поэтому они не могут быть основой индивидуации, без которой нет сущности. Впрочем, по сравнению с началом, элементом и причиной они в большей мере сущность (1040b21-22). Вообще, по Аристотелю, здесь дело обстоит не так очевидно, как с другими общностями. В перечислении онтологических проблем этот вопрос назван самым трудным (996а3-5), причем указано, что сущностью вещей, единое и сущее считали пифагорейцы и Платон. В IV, 2 Аристотель возводит эту линию к Пармениду и критикует элейский тезис о бытии. Да и в VII, 16 критика представлений о едином и сущем как сущности сводится к полемике с теорией идей. Здесь Аристотель имеет дело не просто с заблуждением, а с принципиальным противостоянием концепции, с которой он хотел размежеваться тем решительнее, чем ближе она была к его собственной теории.


Проблема осложняется еще и тем, что Аристотель ясно осознает специфичность категорий сущего и единого. Единое и сущее не могут быть рядом, ибо иначе видовые отличия этих родов не смогли бы ни быть едиными, ни быть бытием, ведь род не сказывается о видах (998b20-28). Возвращаясь к этому вопросу в 1001a-b, Аристотель добавляет, что, не признавая единое и сущее как таковые, мы отвергаем все остальные типы общности и числа, в конечном же счете делаем" все непознаваемым, так как общее, и только оно, – предмет знания. Если же признать само по себе сущее и само по себе единое, то нельзя будет объяснить, как возникает что-то от них отличное, ибо единство и бытие присущи всему. Из этих рассуждений и того, что сущее и единое не суть роды, напрашивается вывод о неприменимости категорий общего и идеального к данным понятиям. Ноология разъясняет, каким образом Аристотель решил это противоречие. Предварительно можно заметить, что ответ на вопрос потенциально содержится в самой постановке вопроса: вопрос о сущем сводится Аристотелем к вопросу о сущности, поэтому то, что значит "быть", мы узнаём вместе со смыслом сущности. Аристотель прямо указывает на то, что сущ ность есть не бытие в том или ином отношении, а чистое бытие (1028а30). Во всяком случае ясно, что ни сущее, ни сущность не являются родом. Те места, где Аристотель говорит о "сущности как роде сущего" или. как о "некотором едином роде" (De an. 412a-b; Phys. 189al4), являются, очевидно, нестрогим употреблением терминов – явление заурядное в философской литературе Греции. Характерно, что Аристотель стремился отождествить, хотя и с оговорками, сущее и единое (1003b22-35; также Х, 3) [32]. У них одна природа, поскольку их прибавление к высказыванию ничего не меняет в последнем, количество их видов одинаково, одинаково отношение к сущности, и вообще они сопутствуют друг другу. Итак, парадоксальным образом сущему и единому не нашлось места в аристотелевской классификации ни среди родов, ни среди сущностей.


В "Аналитике" Аристотель рассматривает еще один-аспект этого вопроса: отношение существования к доказательству и определению (гл. 2-3, 7-10 "Второй аналитики"). Чтойность вещи Аристотель относит к сфере определимого, существование же – к сфере доказательства. Необходимо, "чтобы посредством доказательства о чем бы то ни было, исключая сущность, доказывалось, что оно есть; бытие же ни для чего не есть сущность, ибо сущее не есть род" (Anal. post. 92b11). Тезис о том, что бытие ни для чего не есть сущность (to de einai oyk oysia oydeni) (ibid.), решительно разводит области доказательства, где одно приписывается другому, и определения, где нечто относится только к себе самому (ibid., 90b). Определение касается сущности вещи, доказательство же принимает и предполагает сущность заранее. Сущности – это начала, а начала должны быть недоказуемыми, чтобы не получилось бесконечного дробления начал на другие начала. Для одного и того же не могут существовать одновременно и доказательство и определение (91а6-12). Или мы постулируем сущность, говорит Аристотель, или связываем сущности в сфере существования. Существование, таким образом, действительно не является общим, или родом. Пожалуй, можно сказать вместе с тем, что существование – самое общее из высказываемого обо всем, но "самое" будет здесь обозначать переход в иное качество: существование – условие связи сущностей. Отсюда ясно, почему "есть" может выполнять функции связки в суждении. Ясно также, что из существования нельзя вывести сущность. Однако обратная связь, по Аристотелю, не только возможна, но и необходима: из сущности следует существование (11,8) в том смысле, что, зная суть предмета, мы знаем, что он так или иначе существует.


Приведенные рассуждения из "Аналитики" можно сопоставить с одним из значений сущего по Аристотелю, значением истины. Истина возникает, когда бытие называют бытием, а небытие небытием, когда же бытие называют небытием, а небытие бытием, возникает ложь (1011b26-27). Поэтому ложное и истинное не находятся в вещах, они суть результат связывания (pen synthesin) и разъединения (peri diairesin), которые существуют лишь в мысли, и в качестве некоторого состояния мысли (tes dianoias ti pathos) отличаются от сущего самого по себе (1027b18-1028а5). В этом смысле "быть" – значит быть связанным и составлять одно, а "не быть" – значит не быть связанным и составлять больше, чем одно (1051b12-13). Для вещей несоставных, находящихся вне связи, это правило существенно изменяется, но для обычной ситуации оно универсально.


Дополняет "Метафизику" трактат "Об истолковании". Имена и глаголы, говорится в нем, сами по себе не имеют значения истинности или ложности, пока к ним не прибавляется "быть" или "не быть" (16а10-18). "«Быть» или «не быть» не обозначения предмета, так же, когда скажешь «сущее» просто, само по себе, ибо само по себе оно ничего не значит и лишь указывает на некую связь, которую, однако, нельзя мыслить без составляемых" (16b22-25). Итак, сущее – это не род, не вид и не индивид. Само по себе оно и не сущность. Сущее, так же как и единое, с которым оно практически сливается, является условием связи и сферой проявления истины и лжи. Казалось бы, Аристотель отступает в этом отношении от античной традиции онтологизации истины и ее связи с добром, он даже прямо указывает на ошибочность отождествления блага с истиной, а зла с ложью (Met. 1027b26), замечая, что истина – это состояние мысли.


На самом деле традиция остается в силе, но реализуется на другом онтологическом уровне. Верно, что. из сущего ничего нельзя вывести, что оно ничего не значит и ничего не добавляет к тому, что уже есть в природе бытия, выполняя роль связи. Но сущее относится к сущности не так, как к ней относятся виды и роды: сущее – пустая противоположность сущности, но тем самым – ее возможность. В сущности существование находит свою действительность [33]; оставаясь же возможностью сущности, оно является условием связи, то есть "полем" истины и лжи, связкой в суждении. В самом бытии нет ни истины, ни лжи, но их источником, так же как и возможностью для ума находиться в соответствующем состоянии оказывания лжи или истины, является та пустая сфера сущего, которую-Аристотель не отождествил ни с общим, ни с единичным. Вспомним проблему предикации, затронутую в. разделе о Платоне. Там было процитировано высказывание П. П. Гайденко о том, что бытие, по Платону, – предикат и основа предикации. Позицию Аристотеля П. П. Гайденко сравнивает с кантовским тезисом о том, что бытие не может быть предикатом {см.: 27, 265-266}. Действительно, ни сущее, ни сущность не могут быть ничему приписаны как свойство или качество: сущее – потому, что оно есть лишь возможность. самого акта соединения качеств; сущность – потому, что она есть действительность, которой присуще все остальное как ее свойства. Тезис Канта совершенно тождествен тому аспекту непредикативности, который относится к сущему. И все же мы можем предположить, что различия между платоновской и аристотелевско-кантовской точками зрения лежат по большей части в сфере выражения идеи, а более глубокие слои этих учений не исключают согласования, а то и прямого совпадения.


Ведь для Платона бытие – не заурядный предикат, который присоединяется к понятию наряду со многими другими, а первопредикат, порождающий своим наличием мир иного и, следовательно, впервые разделяющий сущность и ее существование, а если идти обратным путем – дающий возможность их соединения. С другой стороны, Аристотель и Кант, исключая бытие из числа предикатов, оставляют за ним более высокий статус: бытие не есть реальный предикат, но оно – субъект. Бытие с этой точки зрения нельзя вывести из абстрактной идеальности, оно нечто большее, чем мысль; но мысль тем не менее – это ближайшее инобытие сущности, это потенциальное бытие. Не всякая мысль может стать актуальным бытием, но в принципе это доступно мышлению. Разве не так у Платона? Мегарским попыткам отождествить бытие и идеальность Платон противопоставил немало аргументов, отождествление бытия и субъективной эмпирии мышления у софистов также было раскритиковано Платоном. Ближе всего к нему, конечно, Аристотель. Нельзя упускать из вида несхожесть их учений, но надо учитывать и то, что многие концепции Платона оформлены как указание и общее определение той или иной проблематики; Аристотель же дает конкретную разработку и интерпретацию проблемы. Поэтому не всегда можно сравнивать тексты без предварительного обоснования соизмеримости тех форм, в которых выражено содержание.


Что касается самой проблемы бытия как предиката, то можно заметить, что формулировки Платона, Аристотеля и Канта тем контрастнее, чем более специальную задачу решает их контекст. Если же сравнивать те части их систем, которые тяготеют к синтезу, то выяснится, что на уровнях, где сущность и сущее совпадают, проблема предикации снимается: генология Платона, ноология Аристотеля, телеология Канта в принципе согласуются без диссонансов, хотя говорить о гармонии было бы слишком смело, если только не сказать словами эфесского мудреца: "тайная гармония сильнее явной".





оставить комментарий
страница6/12
Дата22.09.2011
Размер2.59 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   12
отлично
  2
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх