Дешифровка рапануйской письменности, которой я занималась более 40 лет, наконец, мною завершена, даже опубликована, но науке никак не удается поставить точку в icon

Дешифровка рапануйской письменности, которой я занималась более 40 лет, наконец, мною завершена, даже опубликована, но науке никак не удается поставить точку в



Смотрите также:
День славянской письменности и культуры «АЗ» И «БУКИ» ВВОДЯТ В НАУКИ...
Конкурс 2
М. Буравой Что такое Россия и куда она движется...
Максим калашников...
Мальчик думает о своей безысходности, никак ему не удаётся выучить партию на скрипке...
Д. Затонский постмодернизм в историческом интерьере (Вопросы литературы. М., 1996, №3)...
Книга задумывалась как мыльная опера, которая по идее не имеет конца...
Книга задумывалась как мыльная опера, которая по идее не имеет конца...
Анализ работы школьного методического объединения учителей начальных классов гимназии №13 за...
Анализ работы школьного методического объединения учителей начальных классов гимназии №13 за...
Десятая
Составить план по очерку «Байкал». Максим Фёдоров...



страницы:   1   2   3
скачать
И.К.ФЕДОРОВА

ДОЛГИЙ ПУТЬ К РОНГОРОНГО

(записки дешифровщика)


Дешифровка рапануйской письменности, которой я занималась более 40 лет, наконец, мною завершена, даже опубликована, но науке никак не удается поставить точку в этом вопросе рапануистики и преградить мутный и бурный поток публикаций многочисленных «дешифраторов», профессионалов и любителей разных стран. Явно не сведущие авторы, часто не имеющие специального гуманитарного образования, берутся за обсуждение одной из самых трудных научных этнолингвистических проблем   сущности и дешифровки иероглифического письма ронгоронго с острова Пасхи.

В этом отношении показательна небольшая заметка М.Расколова на сайте Statya.ru (28.09.2002), посвященная дешифровке ронгоронго, «сделанной» Стивеном Фишером (Новая Зеландия).

Прочтя ее, я поняла, что нужно все-таки показать исследователям и любознательным читателям разницу между несерьезным подходом к научным проблемам (в данном случае к поиску и раскрытию секрета ронгоронго) и кропотливыми научными исследованиями – не ради своего тщеславия, а во славу человеческого разума и научного познания.

Расколов пишет: «Некоторое время назад доктор исторических наук из Санкт-Петербурга Ирина Константиновна Федорова после многих лет титанического труда сумела прочесть кохау ронгоронго. Но прочесть тексты – еще не значит понять, что скрыто за ними. И снова рождаются гипотезы…»

Видимо, М.Расколов думает, что я прочла тексты, не переведя их, и не понимая их смысла. Далее он толкует, в меру своего понимания, «фаллическую гипотезу», порожденную Стивеном Фишером, полная несостоятельность которой мною была доказана несколько лет назад в подробной рецензии, опубликованной вскоре после выхода из печати этого удивительно объемного труда новозеландского ученого. Однако научные рецензии почти никто не читает, а Интернет заполнен «дешифровками» ронгоронго и не одного только Фишера, а, например, и еще более оригинального С.В.Рябчикова, публикующего «том» за «томом» свои эпохальные открытия.

^ Поэтому здесь я хочу подвести итог исследованиям ронгоронго – своим и моих коллег из Института Этнографии (ныне МАЭ РАН) и зарубежных ученых.

Если можно говорить о научном наследии и школе в таком специфическом деле как дешифровка иероглифических надписей, то в российско-советско-российской этнографической науке прослеживаются несколько разных тенденций. Здесь я хочу подвести итоги сплошной дешифровки всех текстов кохау ронгоронго, сделанной мною в результате серьезного самостоятельного изучения кохау ронгоронго и переосмысления выводов своих предшественников.

В течение долгого времени после открытия рапануйских дощечек с вырезанными на них значками (изображающими растения, рыб, птиц, разного вида человечков и т.п.) и начала их изучения в последней трети XIX – первой половине ХХ в. – единого мнения о типе письма ронгоронго, о содержании текстов на деревянных дощечках у ученых не было; мало кто из них вообще признавал, что коренные жители острова Пасхи создали именно уникальное, сложное и непонятное письмо, а не просто рисовали рыбок, птичек и человечков.

Ученый и путешественник, антрополог и этнограф Н.Н. Миклухо-Маклай не только привез из своего плавания по Тихому океану две дощечки ронгоронго с о.Пасхи, но и высказался в пользу идеографического характера этого письма: «Рассматривая ряды этих знаков, приходишь к заключению, что здесь имеешь дело с самой низкой ступенью развития письма, которую называют идейным шрифтом» («или рисуночным идеографическим письмом», согласно термину, предложенному Б.Н. Путиловым) [Миклухо-Маклай, 1990, 67, 403].

В 1925 г. двумя дощечками, хранящимися в МАЭ, заинтересовался хранитель музея А.Б. Пиотровский, который подверг формальному анализу тексты, нанесенные на хранящихся у нас дощечках. Он же составил небольшой каталог графем, вырезанных на них – всего 227 знаков [Piotrowski, 1925]. Третьим нашим исследователем, внимание которого привлекли дощечки ронгоронго был совсем юный Б.Г. Кудрявцев. В 1939 г., еще школьником и членом кружка в МАЭ, одновременно с французским ученым А. Метро [Metraux, 1940, 402], он установил факт параллельности текстов, нанесенных на двух наших дощечках и Большой Чилийской (из Сантьяго-де-Чили). Материалы молодого талантливого исследователя (он умер во время войны в 1943 г.) позднее были опубликованы сотрудником МАЭ, профессором нашего университета Д.А. Ольдерогге [1947, 1949], хорошо знавшим Б.Г. Кудрявцева. В своей публикации он высказался за иероглифический характер ронгоронго.

Вторая половина ушедшего столетия ознаменовалась в МАЭ значительными успехами в изучении ряда неизвестных, а потому и загадочных письменностей – индейцев майя, киданьских текстов, протоиндийского письма, а также и весьма своеобразной рапануйской иероглифики (письма ронгоронго).

В середине 1950-х гг. Ленинградская часть Института этнографии АН СССР (ныне МАЭ РАН), куда пришел работать Ю.В.Кнорозов – молодой доктор исторических наук, на долгие годы стала «дешифровальным» центром изучения древних письменностей. Генератором идей, инициатором, вдохновителем этого был Ю.В.Кнорозов, удостоенный за дешифровку письма индейцев майя звания лауреата Государственной премии.

В марте 1955 г. в Москве состоялась блестящая защита Ю.В. Кнорозовым кандидатской диссертации, посвященной письму древних майя. Заседание Ученого совета закончилось настоящим триумфом, – 33-летнему ученому была присуждена степень сразу доктора исторических наук. Кнорозов не остановился на достигнутых им результатах и в течение всех последующих лет жизни продолжал работать над рукописями майя. Он не только проверял и корректировал сделанные им ранее выводы, но и включал в сферу изучения и другие памятники письма, не ограничивая свои научные интересы рамками только одного региона, одной культуры.

Став организатором и руководителем Группы этнической семиотики Ленинградской части ИЭ АН СССР   настоящей школы и центра дешифровки, Кнорозов уделял также много времени и сил изучению памятников других систем древнего письма – фестского диска, киданьских надписей древней Монголии X-XII вв., протоиндийских текстов, древнего андского письма, пиктографии айнов, а также рапануйскому письму на деревянных дощечках, два образца которых хранятся в Музее Антропологии и Этнографии РАН (СПб.).

В середине 1950-х гг. Ю.В. Кнорозов, окрыленный успехами своей дешифровки древней письменности майя, занялся одновременно и изучением письма ронгоронго – скорее всего, пожалуй, с целью проверки правильности и универсальности своей теории и методологии изучения и дешифровки неизвестных систем письма.

Работа над рапануйскими текстами началась вскоре после возвращения Юрия Валентиновича из Копенгагена с XXXII Конгресса Американистов (Дания, 1953). Там, на одном из заседаний выступил немецкий ученый Т.С.Бартель, который рассказал о достигнутых им результатах изучения загадочного письма ронгоронго и сообщил, что готовит к публикации большую серьезную монографию, посвященную дешифровке таинственных знаков. Это сообщение Бартеля заинтересовало, а одновременно и уязвило самолюбие Юрия Валентиновича и Николая Александровича Бутинова (заведующего Ленчасти сектора Австралии, Океании и Америки), ведь не только Н.Н.Миклухо-Маклай, но и другие русские ученые (Б.Г.Кудрявцев, Б.А.Пиотровский, Д.А.Ольдерогге) много сделали для изучения загадочных дощечек с о.Пасхи.

Здесь уместно будет отметить, что известный немецкий ученый-этнолог профессор Томас Бартель (1923-1997) из Тюбингена (Германия), посвятил всю свою жизнь исследованию культуры, мифологии, фольклора народов Океании, Южной и Центральной Америки, Древней Индии, а главное, — изучению трех ранних, неизвестных систем письма — индейцев майя, островитян Рапа-Нуи и протоиндийской письменности. Окончив колледж им. Лессинга, он с 1946 г. серьезно заинтересовался проблемами географии и этнологии. Поиски призвания вскоре привели его в Гамбург. Там в 1952 г. в Гамбургском университете Т.Бартель за свою работу «Studien zur Entzifferung…», посвященную письму индейцев майя, был удостоен научного звания доктора филологии. Позднее, в 1957 г., на конкурс на замещение должности преподавателя Университета им была представлена фундаментальная работа по письму рапануйцев под названием «Основы для дешифровки письма острова Пасхи» («Grundlagen zur Entzifferung der Osterinselschrift»), изданная в Гамбурге в 1958 г.

В 1959 г. Т.Бартель получил приглашение в Тюбинген, где вел работу в качестве экстраординарного, а с 1964 г. и ординарного профессора этнологии Института этнологии Университета, а затем стал и директором этого института. В 1988 г. он вышел в отставку, но до последних дней много и плодотворно трудился.

Научное наследие Т. Бартеля огромно — только в области рапануистики им написано свыше 30 научных книг, монографических исследований и статей. Т.Бартель, начиная с 1951 г. создал немало научных работ, посвященных иероглифике майя, эпиграфике, палеографии древних надписей, иконографическим изображениям в кодексах и рукописях майя, ацтеков, а также статей по мифологии народов Южной Америки.

Т.Бартель не был только университетским профессором и кабинетным ученым. В 1957—1958 гг. он вел, и очень успешно, полевые исследования на о. Пасхи, а также в Южной Америке (в Чили), где общался со многими местными информаторами. Его полевые материалы, прежде всею рапануйские, легли в основу многих его статей, а также хорошо известной всем океанистам и переведенной, в частности, на английский язык книги «Восьмая страна» («Das achte Land», 1974), посвященной этноисторическому изучению о. Пасхи. В 1966 г Т.Бартель осуществил экспедицию в Мексику и Гватемалу, а в 1970 г.   в Перу. Там, вместе с перуанской исследовательницей Викторией де ла Хара, он изучал памятники письма древних инков.

По возвращении из Дании, Ю.В. Кнорозов вместе с Н.А. Бутиновым (с одобрения дирекции ИЭ АН СССР) принимаются за изучение ронгоронго – с учетом того, что было сделано учеными предшественниками – как отечественными, так и зарубежными.

Николай Александрович Бутинов (1914-2000), крупный ученый-океанист, хорошо известный в нашей стране и за рубежом, доктор исторических наук, лауреат премии им. Н.Н. Миклухо-Маклая Президиума АН СССР за 1987 г., в теоретическом плане занимался изучением многих этнографических тем, прежде всего связанных с проблемами первобытного общества, постоянно внося в их разработку свое новое и оригинальное видение.

Для работы над письмом ронгоронго у нас в Кунсткамере были все необходимые условия – хранящиеся в Музее две дощечки (Большая и Малая), научные кадры высокой квалификации, готовые взяться за решение столь сложной задачи, а главное – согласие и поддержка дирекции Ленчасти, приказом которой была создана рабочая группа, куда вошли сотрудники сектора Австралии, Океании и Америки (Э.В.Зиберт, Р.Г.Ляпунова, Д.Д.Тумаркин, Д.А.Сергеев). Руководителями всей работы были Н.А.Бутинов, возглавлявший Ленчасть сектора и Ю.В.Кнорозов. И работа буквально закипела.

Перед коллективом стояла весьма серьезная задача   до выхода заявленной Т. Бартелем книги, подготовить и сдать в печать (а лучше бы и опубликовать) коллективный труд, содержащий все необходимые материалы по загадочному письму о.Пасхи.

Работа предстояла долгая и кропотливая, причем как научная, так (прежде всего) и техническая. Нужно было собрать фотографии всех дощечек (часто с помощью зарубежных корреспондентов и коллег), дать научное описание их (и самого текста, его особенностей), с указанием их сохранности, времени обнаружения, места хранения и т.п. Эта работа выпала на долю дотошной Э.В.Зиберт, хорошо знавшей немецкий и английский языки. На остальных членов рабочей группы была возложена серьезная техническая работа – фотографирование дощечек из МАЭ, пересъемка воспроизведений текстов, опубликованных в зарубежных изданиях, и прорисовка по ним знаков. Тексты нужно было сфотографировать и не один раз, затем прорисовать, разрезать на строки, расклеить одну под другой на листах бумаги (чтобы ликвидировать перевернутый бустрофедон), снова перефотографировать. Затем все тексты, представляющие непрерывный строй знаков делились на ряды с учетом повторяющихся знаков и их устойчивых комбинаций (блоков). Были составлены таблицы повторяющихся отрывков и блоков, а также параллельных отрывков и их рядов. Под рядами Кнорозов и Бутинов понимали последовательно идущие группы знаков, в которых постоянно повторяются первый или последующий знак (или сочетание знаков).

^ По фотографиям ряды блоков были выделены не только в текстах на наших дощечках, но и на дощечках, хранящихся в зарубежных музеях.

Ради дальнейшей работы, тексты ронгоронго были расклеены двумя столбцами (с разбивкой на блоки и параллельные ряды): слева основной ряд, справа – параллельные отрывки.

Всей этой технической работой с текстами руководил неугомонный Н.А.Бутинов, легко загоравшийся интересными идеями. И сейчас перед глазами Николай Александрович, высокий, стройный, в белой рубашке, с непокорной прядью волос, спадающей на лоб. Это было летом 1958 г., а я только что оказалась в коллективе Сектора Австралии, Океании и Америки в качестве издательского работника и очень хорошо помню подготовительный период перед сдачей рукописи в печать.

Мне почти 45 лет назад посчастливилось буквально с первых же дней в Институте, образно говоря, окунуться в невероятно сложную и интересную работу по изучению иероглифических дощечек острова Пасхи (Рапа-Нуи), а сначала, по ознакомлению с фольклором, историей, этнографией, языком рапануйцев, без чего невозможна была бы и сама дешифровка.

Часто вспоминаю и рассказываю всем, кому это интересно, о тех последних днях лета 1958 г., когда почти весь сектор Австралии, Океании и Америки (я не ошиблась!), кроме Ю.М.Лихтенберг и В.Р.Кабо, были заняты подготовкой к сдаче в печать большого коллективного труда, посвященного текстам кохау ронгоронго. Все столы кабинета Америки были завалены книгами, фототаблицами с прорисованными белой краской знаками ронгоронго, сводными таблицами рядов знаков и их устойчивых сочетаний (блоков), а также экземплярами рукописи, обрезками фотобумаги, негативами на стекле. Над всем этим царил Ю.В.Кнорозов с напряженным выражением лица, с нахмуренными бровями, с папиросой в зубах. А высокий, худощавый Н.А.Бутинов то и дело устремлялся за чем-либо на третий этаж, в кабинет Австралии и Океании, и быстро возвращался на первый, в кабинет Америки. Э.В.Зиберт в последний раз сверяла сноски в подготовленной рукописи и просматривала свою вводную часть по историческим сведениям о дощечках.

Мне, только что принятой в штат Института (ответственной за издательские дела) доверили всего лишь проставить пагинацию и подписи к многочисленным таблицам. Но все было столь необычно и увлекательно, что не принять участие в общей работе, предшествовавшей сдаче в издательство АН СССР (ЛО), а затем в серьезном изучении дощечек кохау ронгоронго и этнографии Рапа-Нуи и других островов Полинезии, было просто невозможно. Тем более, что, будучи выпускницей французского отделения филфака ЛГУ, я изучала тексты на классической и вульгарной латыни, а также ранние тексты на французском языке, под руководством доктора филологических наук Е.А.Реферовской.

С первого дня своего знакомства в июле 1958 г. с Ю.В.Кнорозовым, тогда еще молодым доктором наук), я была загипнотизирована не только пронизывающим взглядом серо-голубых глаз Юрия Валентиновича, его многозначительной, слегка демонической улыбкой, но, прежде всего, свойственной ему какой-то особой, сверхъестественной, казалось, силой проникать не только в тайны древних письменностей и семиотических проблем, но и совершенно неизвестной тогда кибернетики. Его взгляд из-под густых темных бровей точно буравил собеседника, желая узнать, способен ли тот понять всю глубину мысли ученого-дешифровщика, сможет ли достичь чего-либо в этой сложнейшей области научных исследований.

Вскоре трудами сектора была подготовлена рукопись, содержащая все основные материалы, необходимые для дешифровки кохау ронгоронго. Весьма обширное введение к будущей книге, а точнее вводную статью, посвященную истории открытия дощечек ронгоронго, месту их хранения, их сохранности, подготовила Э.В. Зиберт, много работавшая в библиотеках нашей страны, переписывавшаяся с зарубежными учеными и получавшая от них и из библиотек других стран разного рода публикации и сведения. И действительно, в очень короткий срок были собраны все требуемые для дешифровки исходные материалы, многие из них были получены из-за рубежа.

Не ожидая окончания работы над текстами ронгоронго, Кнорозов вместе с Бутиновым обобщили первые результаты совместного огромного труда и поделились своими предварительными выводами относительно характера письма острова Пасхи с участниками совещания этнографов нашего города 19 мая 1956 г.

^ Вскоре их совместный доклад был опубликован в виде статьи под названием «Предварительное сообщение об изучении письменности о. Пасхи» [Бутинов, Кнорозов, 1956].

Анализируя дощечки ронгоронго, авторы статьи подтвердили вывод Д.А.Ольдерогге [1947] о том, что письмо о.Пасхи основано на тех же принципах, что и другие иероглифические системы письма – египетское, шумерское, хеттское, китайское, но на ранней стадии развития. Правда, в отличие от последних, в ронгоронго не передаются (или по крайней мере не всегда передаются) служебные слова (предлоги, частицы). Объяснить это, по их мнению, можно тем, что тексты ронгоронго написаны на «архаическом» рапануйском языке, сильно отличающемся от современного рапануи [Бутинов, Кнорозов, 1956, 90].

Если зарубежные ученые (за исключением Бартеля) изучали лишь отдельные дощечки (тексты), то нашим ученым Н.А.Бутинову и Ю.В.Кнорозову удалось собрать и обработать буквально все тексты ронгоронго. Весь материал они подвергли формальному анализу и выявили не только повторяющиеся устойчивые сочетания знаков (блоки), но и их ряды, т.е. последовательно идущие группы знаков, где постоянно повторяются первый (первые) или последний (последние) знаки (или их сочетания). Благодаря этому сплошной текст удалось разбить на самостоятельные группы знаков, передающих, как они считали, сочетания слов и даже отдельные слова [Бутинов, Кнорозов, 1956, 81-82]. Эти группы знаков   блоки и их устойчивые ряды   легли в основу работы отечественных исследователей.

Число повторяющихся сочетаний и групп знаков оказалось достаточно большим, что говорило, по мнению Бутинова и Кнорозова о том, что рапануйское письмо фиксирует звуковую речь [Бутинов, Кнорозов, 1956, 83]. На это указывало также ограниченное количество знаков и их сильная стандартизация, большое число удвоений, отражающие особенности рапануйского и других полинезийских языков (ср. напр. рап. rivariva   «хороший», uriuri   «черный»). По подсчетам авторов статьи, число удвоений всех знаков в текстах по отношению к общему числу знаков примерно то же, что и число слов с удвоенными морфемами по отношению к общему числу слов в рапануйском языке (15-20%).

Более того, в текстах ронгоронго и фольклорных записях – примерно один и тот же процент слов с удвоенной морфемой. Помимо этого в текстах ронгоронго удалось выявить стойкие, как писали авторы, сочетания двух или нескольких знаков: сочетание идеограмм (т.е. знаков, передающих слова) например, знак «ariki» (вождь) и руки «mau» (держать) означает «ariki mau» – «верховный вождь». По их мнению, им удалось, таким образом, из сплошного текста на дощечках выделить «самостоятельные группы слов» («фразеологические сочетания и обороты») и, что еще важнее, «отдельные слова» [Бутинов, Кнорозов, 1956, 82]. Устойчивые сочетания, встречающиеся на разных дощечках и в разных «контекстах» (т.е. в окружении разных по «сюжету» групп знаков) передают, как утверждали авторы совместной статьи, самостоятельные фразеологические единицы [Бутинов, Кнорозов, 1956, 82-86].

В результате этого, сплошные тексты были разбиты на самостоятельные группы знаков, передающих, как считали Кнорозов и Бутинов, группы слов и даже отдельные слова [Кнорозов, Бутинов, 1956, 81-82], что, к сожалению, как я позднее обнаружила, не только затруднило работу, но и, в конечном счете, направило дешифровку по неверному пути.

^ Вскоре, уже на основе предварительного изучения текстов была высказана мысль, что для ронгоронго характерны следующие типы сочетаний:

1.Сочетания идеограмм, т.е. знаков, передающих целые слова (независимо от их морфемного состава! – И.Ф.). Уже упоминавшийся знак вождя (ariki) и знак руки (mau) передает титул верховного вождя «арики мау» (ariki mau).

2. Сочетание идеограмм и ключевого знака (последний только указывает на смысл, но не читается): так, например, знак солнца (raa) в соединении со знаком неба (rangi) читается, видимо, как «солнце», а знак неба в данном случае является ключевым и не читается (он лишь показывает, к какой группе предметов или явлений можно отнести данный объект). Как подчеркнули авторы, знак неба здесь указывает именно на то, что речь идет о солнце, а не о первой половине суток (дне). Слово «raa» в рапануйском языке означает также «день». В сочетании двух знаков   дождя (ua) и неба (rangi) рапануйцы должны были читать знак как «дождь», а ключевой (немой) знак неба указывал на небесное явление.

3. Возможны в ронгоронго, по мнению Кнорозова и Бутинова, также и сочетания фонетического и ключевого знака: например, знак идущего человека и знак неба авторы статьи считали возможным читать как слово «посылать» (rangi), причем знак идущего человека рассматривали в качестве ключевого знака.

4. В ронгоронго может иногда встречаться, полагали Кнорозов и Бутинов, и чисто фонетическое написание, например, сочетание знаков солнца (raa) и дождя (ua) они прочли ra-ua – местоим. «они».

^ Впоследствии, правда, сплошная дешифровка, сделанная мною, этих выводов не подтвердила.

Вывод авторов о том, что сочетание трех знаков последовательно изображающих бухту, столб и черепаху, можно читать как Ханга-о-Хону «Бухта Черепахи» (топоним, связанный с легендарной историей заселения острова) долгие годы считался «основополагающим», даже «хрестоматийным» для всех дешифровщиков, включая и меня.

Позднее, в одной из своих статей Н.А.Бутинов подчеркнул, что все сделанные им в 1956 г. совместно с Кнорозовым выводы не противоречат тому, что когда-то писал о дощечках Н.Н.Миклухо-Маклай [Бутинов, 1959, 70]. Не следует, однако, забывать о том, что в письме ронгоронго тот видел всего лишь идейное письмо («идейный шрифт», как он сам пишет), т.е. идеографию – иначе «язык понятий» [Миклухо-Маклай, I, 1990, 67].

Н.А.Бутинов особо отметил также, что знакомясь с ронгоронго, Миклухо-Маклай обратил внимание на то, что некоторые фигуры (т.е. знаки) объединены в группы – по 2-3 знака и более, сделав, таким образом, первый шаг к делению непрерывных текстов на смысловые единицы [Бутинов, 1959, 70].

Хотя Н.А.Бутинов и Ю.В.Кнорозов были лишь в самом начале дешифровки (процесса трудного и длительного), они предприняли попытку определить содержание некоторых дощечек или их отрывков, опираясь на группы знаков, на которые обратил внимание еще Миклухо-Маклай. Так на таблице из Сантьяго (под названием Кеити) авторам удалось выделить ряд из 6 имен, представляющий собой, якобы, генеалогию от потомка к первопредку, под условным именем «Осьминог» [Бутинов, Кнорозов, 1956, 89, табл. VII]. Последние две строки, выделяемые Кнорозовым и Бутиновым после знака осьминога, имеют, по их мнению, сходство с группами знаков начальных и финальных строк текста, приведенного ими на табл. VI [Бутинов, Кнорозов, 1956, 88, табл. VI]. Текст же представляет собой, согласно статье, список растений, привезенных легендарным вождем рапануйцев Хоту Матуа. Отсюда авторы делают вывод о том, что последний предок, на котором обрывается генеалогия, прибыл на о.Пасхи вместе с вождем Хоту Матуа [Бутинов, Кнорозов, 1956, 89-90]. Это всем казалось настолько очевидным, что рисунок-таблица с «именами», выгравированными на дощечке, почти 40 лет (!) украшала стенд на экспозиции Кунсткамеры, посвященной коренным жителям Австралии и Океании. Но толкование имен, также как и названий из списка растений (иначе «ряда Хоту Матуа») [Бутинов, Кнорозов, 1956, таб. VI], знаки которого были вычерчены рукой самого Ю.В. Кнорозова, сколько-нибудь обоснованы не были.

На Малой Чилийской дощечке Кнорозов и Бутинов выделили ряд из трех групп знаков, начинающихся знаком «рыба» (ika), которую они стали трактовать как «жертва» или «убитый» (ср. рап. ika – «рыба; жертва»). Иероглифы, следующие за этим знаком должны передавать, по их мнению [Бутинов, Кнорозов, 1956, 90, табл. VIII, 1-3], имена или титулы жертв (ika):

1. В первой группе упоминается тангата ману («человек-птица», символ ежегодно избираемого военного правителя острова), имя которого вероятно передано двумя последующими знаками.

2. Во второй группе назван вождь (арики), имя которого передано знаками «поющего петуха» и «акулы», по мнению авторов, он сын вождя, указанного в третьей группе.

3. Вождь (имя его передано знаками «акулы» и «спрута», теми же самыми, что и в группе генеалогического ряда); его авторы статьи истолковали как отца вождя, указанного под № 2.

Помимо этого «открытия», авторам удалось, по их мнению, обнаружить поссессивные (указывающие на принадлежность) частицы (между именами предка и потомка), передаваемые значками «копья» и «камня».

Сплошная дешифровка, выполненная мною, показала, однако, что такие малообоснованные и преждевременные выводы можно было рассматривать лишь как рабочие гипотезы, тем более, что предложенные толкования знаков не удалось достаточно аргументировать.

Эта небольшая статья была не только своеобразным отчетом о том, что удалось сделать за короткий срок Кнорозову, Бутинову и их помощникам, но и программой на ближайшие годы, связанной с подготовкой «Корпуса иероглифических текстов острова Пасхи»   «Corpus Inscriptionum Rapanuicarum»   результата напряженного совместного труда сотрудников Ленгруппы сектора Австралии Океании и Америки ИЭ АН СССР. Все иероглифические материалы в нем необходимо было дать в привычном для читателя виде (слева направо и сверху вниз), с указанием на параллельные отрывки, блоки и их ряды. Помимо этого, будущая публикация должна была включать авторские главы (или разделы), посвященные истории открытия письма о. Пасхи, изучению кохау ронгоронго и т.д. «Корпус» был сдан в издательство АН СССР (Ленинградское отделение) в самом конце лета или в начале сентября 1958 г. К сожалению, эта работа, представлявшая большой шаг вперед в изучении ронгоронго (в ней были собраны все необходимые для этого материалы), и которая должна была выйти под редакцией профессора Д.А. Ольдерогге, так и осталась ненапечатанной. Может быть, это произошло потому, что ее все-таки опередила опубликованная в том же году в Гамбурге Т. Бартелем «Основа дешифровки письма острова Пасхи» [Barthel, 1958], на которую Н.А. Бутинов поспешил написать положительную рецензию. Или же издательство сочло за расточительство публиковать работу наших авторов, которые, как и Бартель, все же не смогли разгадать тайну дощечек. Рукопись затерялась в архиве издательства, а группа по изучению ронгоронго прекратила свою работу.

Еще в 1956-1958 гг. известный норвежский исследователь Т.Хейердал и Т.Бартель обнаружили и купили у рапануйцев рукописные тетради (манускрипты), содержащие фольклорные тексты, записанные латинскими буквами. Хейердал собирался публиковать эти манускрипты во 2-м томе трудов своей экспедиции, но никто из зарубежных ученых не мог перевести эти тексты, написанные на рапануйском языке, частично с неправильной разбивкой на слова. Тогда Хейердал в 1962 г., зная, что в Ленинграде сильная школа дешифровки, обратился за помощью в СССР, но не к нам непосредственно, а в ЦК КПСС, чтобы мы не увильнули. В Институт пришла бумага, в которой было предписано обязать Кнорозова и Федорову выполнить требование Хейердала перевести (в кратчайший срок) рапануйские тексты, от которых отказались ученые за рубежом. Мне удалось сравнительно легко разобраться в текстах, содержащих интересные материалы по фольклору, языку и этнографии Рапа-Нуи, и я все их перевела, написав об этом статью. Ю.В.Кнорозов и А.М.Кондратов также написали по статье о письменности острова Пасхи. Все они были опубликованы Хейердалом, включившим нас в число «почетных» участников экспедиции [Heyerdahl, 1965. P. 389-411].

Позднее, переведенные мной тексты манускриптов вошли в мою работу «Мифы, предания и легенды острова Пасхи» [Федорова, 1978]. В 1988 г. я перевела с рапануи и опубликовала манускрипт «Е», привезенный Т.Бартелем и опубликованный им без перевода в 1974 г., т.к. он не смог сделать его перевод [Федорова, 1988. C. 15-82].

Н.А. Бутинов, вскоре после сдачи рукописи «Корпуса» в печать, отошел от совместной работы и от общего с Ю.В. Кнорозовым взгляда на ронгоронго как на письмо звуковое, передающее речь, хотя на это указывали неоспоримые факты, опирающиеся на формальный анализ текстов (небольшое количество знаков, их сильная стандартизация, большое количество удвоенных знаков). Более того, Н.А. Бутинов пошел путем толкования отдельных знаков и их сочетаний (блоков) и целых пассажей, сопоставляя их с эпизодами мифов, легенд, а также генеалогическими списками. В этом ключе им написано очень много статей, не продвинувших, к сожалению, дешифровку вперед, но показавших, что намеченные им пути изучения уводят его (и его читателей) от решения проблемы раскрытия смысла знаков на дощечках с о.Пасхи.

Позднее Н.А.Бутинов сообщил о том, что он выявил еще один генеалогический ряд [Бутинов, 1959, 76], который можно трактовать как имена «длинноухих» – врагов «короткоухих» и их вождя легендарного Хоту Мотуа. В одной из своих более поздних статей [Бутинов, 1982, 66], Николай Александрович подчеркнул, что он не только установил число племен на о.Пасхи, но и, более того, «дешифровал» их названия – т.е. бездоказательно приписал ряду иероглифов тот или иной термин, известный по фольклорным памятникам. По его априорному мнению, они представляли собой подразделения внутри одного народа. Знаки читались им как всегда произвольно, исходя из ответа, который подсказывали ему фольклорные тексты, что не сдвинуло изучение ронгоронго ни на йоту.

В этой же статье Н.А.Бутинов высказал также мысль о том, что для ронгоронго характерен идеографический элемент (что изображено, то и называется, т.е. читается). Это означало отход его от прежней, общей с Ю.В.Кнорозовым позиции. Вместе с тем, подчеркивал Н.А.Бутинов, слишком увлекаться идеографией нельзя: если бы все знаки были идеограммами, то тексты, по его мнению, уже давно были бы прочитаны с помощью каталога Меторо-Жоссана [Бутинов, 1982, 66].

В статье 1984 г. Николай Александрович сделал совершенно неожиданный вывод относительно характера дощечек ронгоронго, уподобив их маорийским палкам, имевшим зарубки, каждая из которых символизировала какого-либо предка: зарубка – предок, еще одна зарубка – еще один предок и т.д., имена которых исполнитель обряда должен был хорошо помнить наизусть. А на о.Пасхи, согласно выводу Н.А.Бутинова, в роли такой палки выступают дощечки, с вырезанными на них знаками: их хорошо знает только тангата ронгоронго, т.е. человек – знаток песнопений (или сказитель).

Но память его не может долгое время хранить все мифы и предания в полном объеме (правда, непонятно, почему? Чем рапануйцы хуже греков, помнивших наизусть Гомера, индийцев, помнящих десятки тысяч стихов Махабхараты и Рамаяны, певцов-бардов, сказителей былин у славян). «Давний спор о том, чем является ронгоронго письменностью или мнемоническим средством – писал Н.А.Бутинов, решается просто: это письменность, помогающая хранить информацию в памяти, т.е. выполняющая функцию мнемонического средства» [Бутинов, 1984, 103]. Поэтому тангата ронгоронго должен прибегать к помощи знаков, играющих роль подсобного мнемонического средства, которое Н.А.Бутинов назвал «бирочным письмом».

Развивая далее эту мысль, Н.А.Бутинов писал, что помимо бирочных знаков в ронгоронго есть и такие, которые передают, хотя и не всегда и лишь частично (не в полном объеме) звуковой состав слова. Заметим, что подобные системы письма науке пока неизвестны. Более того, анализ знаков и их сочетаний привел Николая Александровича и к выводу о том, что ронгоронго можно назвать «бирочно-иероглифическим» письмом: часть текста пишется на дощечках, часть воспроизводится по памяти. Поэтому по мнению Н.А.Бутинова и нужно найти на дощечке группу знаков, передающих тот или иной известный по записям текст. В том случае, если последовательность знаков, рисуночное значение которых можно определить по «чтениям» Меторо, в какой-то мере соответствует числу действующих в мифе персонажей и их статусу, писал Н.А.Бутинов, а также последовательности излагаемых в мифе событий, мы можем предположить, что данная группа знаков передает именно этот миф.

Более того, можно попытаться использовать указанный миф в качестве билингвы и выяснить смысловое значение идеограмм. Но при этом рисуночное и смысловое значение их, как писал Н.А.Бутинов, не должны вступать в противоречие друг с другом – отмечал позднее автор [Бутинов, 1997, 51-52].

Следуя своему кредо Н.А.Бутинов сопоставлял группы знаков, их чтения (по Меторо, который просто называл то, что изображает знак – где более «адекватно», где совсем невпопад), с найденными им цитатами или фрагментами из поздних легендарных версий.

Здесь же он отметил еще одну специфику ронгоронго – запись на дощечке, по его мнению, передает не все детали, а лишь «узловые». Главный же вывод, следующий: дешифровка ронгоронго   крайне сложная проблема – поэтому при решении ее возможны разные пути поисков и разные методики дешифровки. Николай Александрович допустил большую неточность: при изучении неизвестной письменности, особенно вначале, могут быть предприняты разные шаги, подходы к изучению письма, но способ дешифровки только один – такой, который соответствует характеру записи неизвестного текста. Замечу, однако, что каждый вид неизвестной письменности требует особой методики, конкретно подходящей для данного письма.

Исторические предания рапануйцев позволяют, писал Н.А.Бутинов, выяснить многие моменты прошлого, хотя иногда они фрагментарны и даже противоречивы. А проверить приводимые в них сведения можно, по мнению Н.А.Бутинова, лишь изучая ронгоронго. Вот поэтому-то в дополнение к фольклорным версиям (в поздней интерпретации!) он привлекает в качестве билингвы такой необычный источник, как иероглифические тексты, записанные на пяти дощечках – двух из Кунсткамеры, Большой чилийской, Тахуа и Аруку Куренга. То, что удалось установить Н.А.Бутинову, исходя из знаков и чтений Меторо, позволило ему (так считал он сам) более точно проследить последовательность эпизодов в мифологическом повествовании, посвященном происхождению рапануйцев и заселению о.Пасхи [Бутинов, 1984, 112].

В своих статьях, посвященных дешифровке ронгоронго, Н.А.Бутинов приводит, как он сам везде подчеркивал, новые, обнаруженные им на дощечках, подробные сведения об истории заселения о.Пасхи, о борьбе длинноухих и короткоухих, о генеалогиях вождей, о легендарном Хоту Матуа, и т.д. и т.п. Все это, конечно, очень интересно для читателя, который впервые знакомится с о.Пасхи. Но, к сожалению, в его статьях нет ответа на один простой вопрос: зачем же рапануйцы столько сил и времени тратили на то, чтобы запомнить огромное число значков, а затем подолгу и с большим трудом (в молодые годы и в старости) упорно вырезали акульим зубом или острым обсидианом генеалогии, легенды, предания, те самые, которые они и без того хорошо знали наизусть (более того, обязаны были знать!), и которыми они делились не только с молодежью, но и с белыми людьми.

Я, в 1958 г. молодой научно-технический сотрудник (была такая должность!) с университетским филологическим образованием, едва успев приобщиться к серьезной совместной деятельности (всего лишь в качестве ответственного за издательскую работу) заинтересовалась, а вскоре и увлеклась не только загадочными значками ронгоронго, но и языком, фольклором и этнографией острова Пасхи.

А год спустя Ю.В.Кнорозов со своим мрачным, как всегда, видом, предложил мне написать рецензию на новую книгу зарубежного исследователя (Фуэнтеса) по языку острова Пасхи, и вскоре после этого, как ни удивительно, статью, посвященную особенностям рапануйского письма. Она была опубликована сначала на русском языке, почти сразу же переведена на английский язык и вышла за рубежом.

С этих первых публикаций и начался, благодаря Ю.В.Кнорозову, мой путь к дешифровке кохау ронгоронго, познанию других, не менее интересных загадок полинезийской культуры.

Юрий Валентинович при своем несколько замкнутом характере, любил детей и кошек, несмотря на постоянную нехватку времени, сам возился с подаренной ему нами сиамской кошечкой Миссис и ее потомством.

Друзей у него было мало, а вот кошек он любил, и разве это удивительно? Ведь кошки какие-то особенные существа, все эти кошки, с горящими зеленоватыми глазами, все понимающие, и завораживающие особым взглядом своим хозяев. Они околдовывают нас и поселяются в нашей душе – не только в квартире. У него была еще и черепаха, которую он брал с собой в Институт, где она сидела в ящике из-под библиографических карточек. А после работы на стрелке Васильевского острова, он прогуливал черепаху на вечернем солнышке и кормил ее одуванчиками. В этой прогулке нередко принимала участие и я. Большой знаток поэзии, в том числе древних поэтических памятников разных народов, он иногда с воодушевлением читал особенно полюбившиеся ему стихи.

У Юрия Валентиновича был очень неровный характер, но он мог быть хорошим другом и друзьям не изменял, но если уже рвал с ними отношения, то окончательно и бесповоротно.

Ю.В. Кнорозов как-то совершенно случайно получил меня в качество помощницы как единственного нового сотрудника появившегося в ЛЧ ИЭ (при «замороженных» в те годы кадрах), и вновь началась работа по исследованию текстов ронгоронго – в рамках изучения всех аспектов этнографии о.Пасхи.

Прежде всего, в соответствии с указаниями Ю.В. Кнорозова, нужно было еще раз подтвердить, что рапануйские дощечки является иероглифическим (т.е. морфемно-силлабическим) письмом. Ронгоронго   вовсе не примитивная системой записи, вроде «эмбрио-письма» (согласно Т. Бартелю), где один знак может соответствовать нескольким «морфемам»), или «бирочно-иероглифического» письма, сходного с маорийскими палками с зарубками [Бутинов, 1984].

Первые результаты моей работы над ронгоронго, подтвердившие иероглифический характер текстов и их специфическую особенность, были обобщены в статье [Федорова, 1963], которая в том же году появилась в английском переводе. Палеографические изыскания, проведенные вручную показали, что тексты о.Пасхи написаны на языке, сильно отличающемся от современного рапануйского – в них прежде всего отсутствовали переменные знаки (передающие служебные слова – артикли, предлоги, глагольные частицы).

Выяснилось, что и знаки, передающие аффиксы (приставки, суффиксы) тоже довольно редки, и поэтому при дешифровке опираться на них (как полагал Ю.В. Кнорозов) было нецелесообразно. Одновременно, возникла мысль, что последовательность «блоков» (устойчивых сочетаний) в ронгоронго соответствует, вероятно, порядку слов в рапануйских фольклорных текстах. А это, по мнению Кнорозова, открывало новые пути для дальнейшего изучения текстов и, к тому же, с привлечением вычислительной техники.

В конце 1959 – начале 1960 гг., Ю.В. Кнорозовым велась (при моем участии) подготовка необходимых лексико-синтаксических материалов с целью создания программы для обработки текстов ронгоронго на ЭВМ. Как известно, возможности существовавшей в то время громоздкой вычислительной техники (в частности в области чтения и перевода неизвестного письма) сильно преувеличивались в прессе. Ни в то время, ни позднее не было создано программ, на основе которых вычислительная машина могла бы установить чтение знаков, а тем более дать их перевод, как отмечал еще М.А. Пробст (1982, 12). Ю.В. Кнорозов рассчитывал, видимо, только на частотный анализ, который мог бы выделить несколько самых частных иероглифов; их можно было бы сопоставить с самыми частыми лексическими единицами языка. Но уже обработка текстов на ЭВМ подтвердила отсутствие в них артикля te и глагольной частицы he столь частых в фольклорных записях [Федорова, 1966, 66-67], о чем и было доложено на научной конференции, посвященной машинной обработке неизвестных текстов.

К сожалению, материалы обработки текстов, полученные в ВИНИТИ, остались у нас невостребованными и необработанными – нужных специалистов (по чтению машинных таблиц в двоичной системе) у нас не оказалось. Тем не менее, в 1960   начале 1970-х гг. вокруг Ю.В. Кнорозова группировались разного рода специалисты – волонтеры, энтузиасты, увлеченные ронгоронго. Среди них был известный впоследствии журналист и писатель А.М. Кондратов, автор многих книг, популяризатор геологических, географических и этнографических знаний. Заинтересовавшись ронгоронго, он взялся за трудную задачу – подготовить систематико-моделирующий каталог знаков (как и у Т. Бартеля наподобие периодической системы элементов Менделеева), позволяющий реконструировать весь теоретически возможный репертуар графем (только непонятно для чего!). Значительная часть каталога была сделана Кондратовым в карандашной прорисовке, а затем выполнена в туши на больших листах бумаги. Но эта работа не была завершена и долго хранилась в архиве Кнорозова.

Ю.В. Кнорозов, прекрасный знаток культуры и письма древних майя, их рукописей, тайну которых он разгадал, стал стратегом и руководителем дешифровки других забытых систем письма: постоянно искал новые пути исследования, новые подходы к решению загадок, отступал и снова, по его словам, «переходил в наступление». Ведь работа дешифровщика напоминает проход через трясину сомнений, неудач, ошибок, которые ежеминутно могут сбить его с толку, лишить веры в успех, уверенности в своих силах или направить его по ложному пути   надуманных выводов, толкований, сопоставлений с петроглифами, фольклорными памятниками. А в силу ограниченного количества сохранившихся текстов, нерегулярности записи, недостаточной изученности особенностей ронгоронго, рапануйские дощечки в то же время представляли собой наибольшее препятствие к решению и других проблем рапануистики. К сожалению, намеченные Кнорозовым «стратегические удары на рапануйском фронте», как он любил выражаться, оказались ошибочными, но, в конце концов, поучительными для меня.

Уже в конце 1959 – начале 1960 гг. я приняла участие в работе, непосредственно связанной со знаками ронгоронго. По настоянию Ю.В. Кнорозова мне пришлось составлять словари рядов знаков (с учетом повторяющихся начальных или финальных групп знаков): прямой – по 1-му, 2-му, 3-му, 4-му инициальным знакам ряда и обратный   по 4-му, 3-му, 2-му, 1-му финальным знакам (от конца ряда). Считая ронгоронго иероглифическим письмом, Кнорозов надеялся, что подобная работа позволит выявить порядок слов и глагольные частицы (если таковые отражены на дощечках) и другие закономерности. Он упорно настаивал на формальном анализе текстов несмотря на имевшиеся контраргументы. Реальных плодов для продвижения дешифровки вперед, подобные словари не дали, однако впоследствии сопоставление блоков помогло выявить возможное тождество каких-то знаков, например, 045 и 046, которые можно считать аллографами:

045 — 004 — 045 — 004 - 052 — 045 - 004 (Pv 7);

046 — 004 — 046 — 004 - 052 — 046 - 004 (Hv 5);

045 — 004 — 045 — 004 - 052 — 045 - 004 (Qv 8).

Анализируя тексты ронгоронго, чтобы понять сюжет текстов на дощечке или хотя бы отдельных их «пассажей», Ю.В. Кнорозов обратил внимание на то, что помимо генеалогий, списков растений, на дощечках даны ряды знаков с повторяющимися инициальными или финальными знаками (с такими как 063, 065, 081, 380, 700 и др.) Предполагаемые Кнорозовым чтения этих знаков привели его к твердому убеждению, что на дощечках приводятся списки месяцев (или сельскохозяйственных сезонов), начинающиеся знаком «топора» (рап. toki – 064), звезд (с начальным знаком 008   hetuu), списки жертв (с начальным знаком 700, 701 – ika), данников кио с инициальным знаком 380 изображающим крысу (рап. kio

Невозможность зафиксировать в ронгоронго переменные знаки (передающие служебные слова) заставила вести поиски по линии выделения знаменательных слов и синтаксических переменных (т.е. определений, дополнений, обстоятельств). Это привело Кнорозова к мысли о выборочном (на первых порах) словаре устойчивых блоков и их рядов.

Мне же пришлось, следуя выделенным Ю.В. Кнорозовым рядам знаков и блоков, любыми «средствами» обосновывать чтения знаков и их сочетаний. Нередко при «чтении», а точнее толковании знаков приходилось (от полного бессилия) ссылаться (и часто!) на известные нам реалии жизни рапануйцев или их фольклорные памятники. Но если отдельные устойчивые сочетания знаков (блоки) еще как-то удавалось «понять» и «истолковать», то предполагаемые генеалогические списки ни толкованию, ни тем более чтению, не поддавались. Предварительные материалы были опубликованы [Федорова, 1982], но и они не дали ожидаемых результатов: не под все блоки удалось «подкопаться», как любил говорить Юрий Валентинович. Лишь небольшое количество блоков и рядов было как-то использовано, еще меньшее число их сопровождалось «переводом» – это вызывало недовольство, а часто и гнев руководителя работы на «рапануйском направлении». По моему же мнению в то время «прицел» на блоки был преждевременным и потому не дал должного результата.

К сожалению, Ю.В.Кнорозов настойчиво потребовал составления «словарей блоков» (устойчивых сочетаний знаков ронгоронго по первому, второму, третьему, последнему знакам) для сопоставления с ними тематических списков (звезд, рыб, растений и прочих групп слов рапануйского языка), а затем, в довершение ко всему, и создания словаря синонимов по всей семье полинезийских языков.

С дальним прицелом (для работы по установлению чтений знаков в уже выделенных рядах блоков) по указанию Ю.В.Кнорозова были составлены тематические словари рапануйской лексики, а точнее списки растений, животных, рыб, птиц, звезд, ветров, гор и холмов, орудий труда, утвари, социальных терминов и пр. и пр., которые оказались совершенно бесполезными – для дешифровки, но не для расширения общего «рапануйского» кругозора.

Работа эта была очень непростой, принимая во внимание недостаточное количество у нас, да и за рубежом, словарей и литературы по другим регионам Полинезии и ограниченность словарного материала по самому о.Пасхи. Отнимала она много времени и, как ни странно, раздражала. Чутье исследователя подсказывало, что ключ к разгадке ронгоронго не там, где его пытается найти Кнорозов – не в синонимах и не в тематических списках, составленных по ранним словарикам рапануйского языка, а тем более не в современных записях легенд и мифов жителей о.Пасхи. Так где же ключ к чтению ронгоронго?

Сопоставления знаков (блоков) проводились со списками генеалогий, племен, групп населения, данников кио, календарными названиями рапануйцев и других полинезийцев, записанными в середине XIX   первой половине ХХ вв. Как ни странно, при таком сопоставлении не принималось в расчет то, что тексты и материалы, выводимые в параллель к ним, представляют собой разные по характеру и по времени создания виды информации, передаваемой от предка в потомку. В результате такого подхода к изучению письма, «чтения» ронгоронго, оказались неверными и неоправданными, как с точки зрения теории дешифровки, так и количества затраченного времени и человеческих сил. Они привели к ошибкам и неправильным выводам, на которых базировались дальнейшие исследования, увы, в том числе и мои.

Зато за статью «Тексты острова Пасхи», опубликованную в «Советской этнографии» в 1983 г. я была вознаграждена ударом кулака по спине – то было знаком высшей похвалы шефа   ведь в статье была сделана попытка установить не только семантику, но и чтение отдельных блоков, якобы передающих некоторые рапануйские термины. Не скоро, к сожалению, а лишь через 12 лет, мне стало ясно, что такой «похвалы» я не была достойна: «ставка» Кнорозова на блоки и их ряды вообще не могла привести к успеху дешифровки. Иногда что-то вроде бы получалось, и это вселяло надежду на скорую удачу, но чаще интерпретация, а точнее толкование знаков на той стадии наших знаний о ронгоронго приводили к полному абсурду, хотя они, как казалось, подкреплялись рапануйской лексикой или сведениями из мифов и легенд. Но несмотря на явную бесперспективность, Ю.В. Кнорозов настаивал на продолжении исследований в том же направлении, в соответствии с разработанными им принципами изучения иероглифического письма.

Еще в совместной статье Бутинова и Кнорозова [1956] отмечалось, что объяснения Меторо, рапануйского «интерпретатора» епископа Жоссана, по поводу знаков ронгоронго не вызывают никаких сомнений   во всяком случае так считалось тогда. Например, знаки ika («рыба»), mango («акула»), honu («черепаха») и многие другие соответствовали изображаемому объекту. Однако это не означает, что знаки в тексте передают именно те слова, которые во время «чтения текста» произнес рапануйский информант Меторо: 1) каждое слово обычно имеет синонимы; 2) некоторым знакам Меторо давал по два, а то и по три различных толкования [Федорова, 1984]. Вероятно, отталкиваясь от этого вывода, Кнорозов и предложил, уже в последние годы нашей совместной работы «наступление по линии синонимов». Результатом моей работы (не одного года!) стал большой словарь морфем, составленный на основе анализа рапануйского языка с привлечением синонимов других полинезийских языков, так и не востребованный за полной ненадобностью.

Последней работой, подготовленной мною по настоянию Ю.В. Кнорозова был объемный (ок. 10 а.л.) словарь «механически» (без учета семантики) выделенных устойчивых блоков и рядов в порядке возрастания начальных (инициальных) знаков – по всем сохранившимся текстам ронгоронго. Целью этой работы, как считал Юрий Валентинович, был поиск «ключа» к пониманию хотя бы наиболее «прозрачных», т.е. легко толкуемых знаков. Но ожидаемых результатов и этот словарь не дал. Лишь позднее, десятилетие спустя, когда наши взгляды на ронгоронго и пути в науке окончательно разошлись, уже в процессе сплошной дешифровки текстов на дощечках из МАЭ, предпринятой мною в конце 1994   начале 1995 гг. выяснилось, что составленный мною по его требованию словарь блоков не «работает»: оказалось, что знаки, передающие, например, глаголы, занимали в словаре блоков разные позиции (в начале, в конце, в середине), вопреки синтаксическим правилам, как старого, так и современного рапануйского языка.

Дешифровка любого неизвестного письма   работа трудная, требующая времени, сил и упорства. Изучение письма начинается, используя термины Ю.В.Кнорозова, с дешифровки в узком смысле. Она включает, прежде всего, определение типа неизвестного письма, его характерных особенностей, принадлежности тому или иному народу или региону. Затем исследователь переходит к выявлению порядка чтения записи и установлению языка-потомка. Дешифровка в широком смысле означает установление чтения знаков (всех или хотя бы основной их части), а затем и перевод текста (или текстов).

При этом, как убедила меня собственная долгая работа по изучению, дешифровке и чтению дощечек ронгоронго, дешифровку неизвестных текстов нужно вести «изнутри», т.е. следует исходить из характера и особенностей самой иероглифической записи. Нельзя накладывать на ее канву, не имея к тому никаких аргументированных оснований, тексты мифов, легенд (к тому же в современных версиях), песнопения, а также лексические ряды – разного рода списки (растений, животных, генеалогии вождей, имена воинов, календарные термины и т.д.), тем более относящиеся к иному историческому времени.

Приверженцем такого подхода к дешифровке был, к сожалению, и Н.А. Бутинов, сопоставлявший ряды знаков с отрывками из мифов и легенд или даже с наскальными рисунками, а также, в известной степени, и «гений дешифровки» Ю.В.Кнорозов, настаивавший, несмотря на очевидные неувязки, на сопоставлении отдельных блоков или их рядов с лексическими рядами, причем современными (XIX-XX вв.) и не только языка потомка, но и родственных полинезийских языков по современным словарям. Это был, образно говоря, не «ключ» к дешифровке, а перебор «отмычек», в надежде, что какая-нибудь подойдет.

Как многие дешифровщики, работающие с неизвестными текстами, тем более древними, Н.А.Бутинов каждый раз приходил в азарт, находя очередной, новый, путь к пониманию (т.е. толкованию) каких-то знаков и их рядов. Так, в начале 1980-х гг. он предпринял оригинальный ход – наложил на тексты «чтения» рапануйца Меторо, незадачливого информатора епископа Жоссана, который вместо реального прочтения текста называл, иногда маловразумительно, что изображено на рисунке. Но по словам Н.А.Бутинова, это помогло прочитать, причем с достоверностью не оставляющей места для сомнений (!), «племенной ряд» (т.е. названия племен), опираясь на отдельные знаки, истолкованные Меторо. А вот то, что нет никаких надежд на прочтение имен в «сыновьем ряду» весьма его огорчало.

Статья «Остров Пасхи: вожди, племена, племенные территории (в связи с кохау ронгоронго)» ознаменовала собой определенную веху в развитии взглядов Н.А.Бутинова на ронгоронго. «Дешифруя» текст, записанный на дощечке Тахуа, Н.А.Бутинов обнаружил имена вождей, заселивших о.Пасхи, более того, он выявил в нем, по его же словам, два списка племен, причем первый, к тому же, с указанием границ племенных территорий. Исходя из этого списка, Н.А.Бутинову удалось установить, как он сам пишет, не только число племен на Рапа-Нуи, но и расшифровать их названия (правда, не полные): тупа – это тупахоту; хау – хау моане; то хити (то уи) – это хитиуира [Бутинов, 1982, 66].

Таким образом, эта статья знаменовала, к сожалению, полный отход Н.А.Бутинова от позиций, выработанных совместно с Ю.В.Кнорозовым. Видимо, трудность чтения и перевода ронгоронго толкнули его на путь толкования отдельных знаков и их сочетаний, как это делается при изучении пиктографических рисунков или идеограмм.

Но что особенно интересно, в этой статье Николай Александрович [Бутинов, 1982, 54] дал свое особое понимание метода дешифровки вообще (и ронгоронго в частности). По его мнению, дешифровка должна включать два этапа:

^ 1.Толкование знаков и их сочетаний с привлечением фольклорных текстов в качестве билингвы.

2.Чтение знаков.

На первом этапе (названном «толкованием знаков») речь идет в сущности лишь об «опознании» на дощечке текста, уже известного по поздним фольклорным записям, а именно: названия племен, топонимы, генеалогии, мифы, легенды, предания. По мнению Н.А.Бутинова тангата ронгоронго (рапануец-чтец) мог прочитать с дощечки только тот текст, который он уже знал наизусть, а значит, ученый-исследователь ронгоронго (чтобы его чтения отличались от записей рапануйца Меторо, толковавшего сами знаки) должен прежде всего найти на дощечках текст, уже известный ему по другим источникам (например, миф или легенду). Если дешифровщику повезет с этими поисками, то он сможет прочитать и сам текст ронгоронго.

Каждый текст, писал Николай Александрович, имеет свою структуру и по ней его можно детерминировать на дощечках, если он, конечно, там имеется. В сущности, абсолютно новым словом в дешифровке это не являлось   примерно на такой позиции стоял и его прежний соавтор Юрий Валентинович Кнорозов. Он, правда, не говорил о толковании знаков как первом, обязательном этапе дешифровки, но постоянно настаивал на поиске «внутренних билингв», необходимости деления текста на части, ряды, блоки и сопоставление их с разными «списками» – месяцев, дней лунного месяца, звезд, данников «кио».

Именно установка Ю.В.Кнорозова, а следом за ним и Н.А.Бутинова, на «рассечение» текстов на отрывки, ряды знаков, их блоки, а затем уже на чтение этих отрывков и отдельных знаков (опирающееся на то, что изображает знак и как читается по-рапануйски объект, передаваемый этим знаком) ради сопоставления последних с языковыми материалами, имевшими вроде бы подобную структуру, и задержало на много лет, точнее десятилетия, сплошную дешифровку ронгоронго, выполненную мною (первоначально на примере дощечек из МАЭ (1995)). «Механистический» подход к текстам, разбивка их на условные отрывки приводили к неадекватному делению знакового ряда в ронгоронго, а следовательно, к искажению их смысла.

Уже в 1981 г. я почувствовала (именно почувствовала каким-то особым чутьем!), что тексты ронгоронго нельзя делить по формальному признаку на ряды знаков и их блоки, ориентируясь только на какие-либо повторяющиеся группы знаков.

Но то, что нельзя сопоставлять так называемые «устойчивые ряды» блоков с тематическими списками и эпизодами легенд, стало совершенно ясно уже позднее. Эта «отмычка» не сработала.

Авторитет Ю.В.Кнорозова, крупнейшего, пожалуй, уникального специалиста в области дешифровки неизвестных систем письма, прочитавшего тексты майя, был непререкаем для всех членов Группы этнической семиотики, которую он возглавлял в течение нескольких лет. Однако дешифровка ронгоронго, несмотря на использование его метода изучения неизвестных письменностей, обоснованного и проверенного на дешифровке рукописей майя, а отчасти и на протоиндийских надписях на древних печатях, явно буксовала. Она приводила не просто к неточностям, а к нелепостям, к полному абсурду в «чтении» знаков и их переводе. Не способствовали ясности и обширные комментарии с сопоставлением полученных «чтений» с лексикой не только рапануйского, но и других полинезийских языков, ради чего, собственно, по указанию Ю.В.Кнорозова, и был составлен обширный синонимический словарь по всем языкам Полинезии.

И лишь спустя 10 лет, в 1991 г. окончательно утвердившись в своем убеждении, что до дешифровки ронгоронго нельзя делить на части, я пришла к выводу, что исследователи, в том числе, и Ю.В.Кнорозов, шли в изучении ронгоронго тупиковым путем: образно говоря, «резали тексты по-живому» и пытались во что бы то ни стало выделить устойчивые сочетания знаков, чтобы затем определить чтение и значение этих блоков и отдельных знаков по современным словарям рапануйского языка.

Сдвиг в изучении ронгоронго наметился чуть позже, когда мне стало понятно, что чтение и перевод текстов нужно вести не разрывая их на блоки или отрывки (а точнее «обрывки»), содержащие ряд блоков, а последовательно идти от первого до последнего знака. А во-вторых (и это самое главное в моем подходе к дешифровке ронгоронго), что запись и чтение всех без исключения знаков строится по принципу омонимии. Делая выводы относительно сущности рапануйского письма, Ю.В. Кнорозов не предусмотрел главную особенность текстов: сильно выраженную омонимию – самый удобный принцип записи (впрочем, хорошо отражающий особенности рапануйского языка), на котором, по моему мнению, и строятся все известные тексты ронгоронго.

Чтения рядов (отдельных знаков) или хотя бы их толкование) должны были стать главным пунктом моей научной статьи, начатой по требованию моего уважаемого шефа, с авторитетным мнением которого мы так всегда считались. Однако, чтение знаков и рядов, несмотря на их кажущуюся семантическую «прозрачность» и возможность подкрепить их чтение (или хотя бы толкование) фольклорными материалами ни к чему не привели: никакие лингвистические, этнографические, или фольклорные данные и параллели не помогали. Но доводы исполнителя, т.е. мои, свидетельствующие о преждевременности семантического подхода к выделенным рядам и блокам, Кнорозовым не принимались.

Какие мысли, идеи на это счет приходили на ум гениальному ученому в те годы, сказать трудно. Ясно было одно: он хотел, чтобы мы вместе упорно продолжали идти к поставленной цели ранее намеченным им путем: он был абсолютно уверен в своей правоте и научной «непогрешимости». Однако все, предпринимавшиеся по его настоянию «чтения» знаков, входивших в блоки, ряды лишь изредка приводили к каким-то результатами (правда, весьма неубедительным!), а чаще заводили в тупик. Ю.В. Кнорозов, однако, не принимал никаких возражений, и требовал продолжения этой работы.

Наконец, мне стало ясно, что на основе разработанной Кнорозовым методической (не методологической!) базе дешифровка ронгоронго просто невозможна, и что мне нужно искать иные подходы к секрету ронгоронго. Вскоре он, нужно признать, утратил вдруг всякий интерес к текстам ронгоронго, более того, они стали его раздражать – скорее всего, своей «бесперспективностью».

И тогда, наконец, стало ясно: отныне «пробиваться» к разгадке тайны письма о.Пасхи мне следует, рассчитывая лишь на свои силы… и я с радостью «ухватилась» за такую возможность. Последний аккорд нашей совместной работы «прозвучал» в конце 1980-х гг. Расхождения во взглядах привели меня, не по моей вине, к сожалению, к полному разрыву с великим ученым. Идейных компромиссов в науке быть не может!

Предпочитая всегда правду, пусть даже горькую, с чувством сожаления и душевной боли я вынуждена признать, что мы с шефом никогда больше не перекинулись ни одним словом, даже взглядом – остров Пасхи и его письмо его больше не волновало. Горько и очень!

Так как Юрий Валентинович даже не пожелал вникнуть в суть доводов относительно моих предложений по дешифровке ронгоронго, я сочла возможным и правомерным выйти из состава группы Этнической семиотики, возглавляемой им.

Искать новые подходы можно было только идя против воли Юрия Валентиновича, поэтому я, вернувшись (с согласия Николая Александровича Бутинова и остальных сотрудников) в 1991 г. в свой сектор Австралии и Океании, получила возможность спокойно и без спешки, а главное, в соответствии со своим пониманием задачи, двигаться к разгадке ронгоронго намеченным мною путем.

Более того, сектор и его руководитель Н.А. Бутинов предоставили мне возможность включить в план задуманную мною большую монографию о кохау ронгоронго [Федорова, 2001], которая была не только выполнена мною, но и опубликована.

Получив, наконец, свободу действовать самостоятельно, изучать ронгоронго в соответствии со своими научными догадками (пока еще не с твердым убеждением!) относительно характера иероглифических записей на дощечках, я, прежде всего, отказалась от разбивки тестов (данных на дощечках без всяких цезур!) на какие-либо части, отрывки или ряды знаков, как это делали все мои предшественники и коллеги, включая и самого Ю.В. Кнорозова. Я считаю этот момент ключевым в истории дешифровки ронгоронго, потому что именно отказ от разбивки на искусственно выделенные части, способствовал успеху.

^ Этот путь привел меня как к пониманию ключа к знакам ронгоронго, так и к чтению и переводу всех сохранившиеся в мире текстов с о.Пасхи.

Н.А. Бутинов весьма терпимо, более того, благородно, относился к моим штудиям хотя сам продолжал заниматься дешифровкой ронгоронго, но в совершенно ином направлении, в сущности – сопоставляя тексты с эпизодами фольклора и мифов рапануйцев.

Тем не менее, однажды Бутинов неожиданно сказал мне: «Мы никогда не будем мешать друг другу, хотя у нас и разные подходы к изучению ронгоронго». И мы действительно не мешали.

Дешифровка неизвестных систем письма, как любил говорить Ю.В.Кнорозов, дело «архисложное», и, находясь в начале пути, трудно выявить все характерные особенности письменного памятника и адекватно наметить тот путь, который приведет к успеху.

Да, даже такой выдающийся ученый как Ю.В.Кнорозов был уверен в том, что раскрыть секрет дощечек ронгоронго можно, идя только по уже «проторенному пути» изучения иероглифики, поэтому он и настаивал на формальном делении текстов на блоки.

Ключ к дешифровке загадочных текстов и весьма необычный ключ, был найден мною 25 декабря 1994 г., когда по просьбе Е.А.Окладниковой я заканчивала статью, посвященную рапануйскому письму. «Подобранный ключ» позволил мне в кратчайший срок (3 месяца) дешифровать и прочитать тексты, записанные на двух дощечках из МАЭ. Статья превратилась в небольшую, но очень важную для меня книгу, первую мою книгу по дешифровке, вышедшую из печати уже летом 1995 г., благодаря Е.А.Окладниковой и В.Т.Бочевер [Федорова, 1995], и сразу же отмеченной премией Президиума Академии Наук.

В конце 1998 г. Ученый совет МАЭ, учитывая признание премией и дипломом РАН в 1995 г. результатов проделанной мною дешифровки, утвердил к печати мою следующую монографию, посвященную сплошной дешифровке всех текстов ««Говорящие дощечки» с острова Пасхи. Дешифровка, чтение, перевод» [2001].

Дешифровка кохау ронгоронго убедила меня в том, что не может быть абсолютно стандартного подхода к неизученным письменностям разных времен и народов. Поэтому при изучении неизвестного письма следует избегать проторенных путей, да практически их не может быть. Ведь все системы письма, особенно древние и давно забытые, отличаются своими секретами, оригинальными находками своих создателей в передаче слов языка, на котором они говорили. Более того, иероглифика может иметь нестандартные черты, вызванные особенностями языка, который она фиксирует. Недооценка интеллекта и изобретательности предков современных рапануйцев явно помешала Ю.В.Кнорозову найти путь к раскрытию тайны ронгоронго.

Главная трудность, которая подстерегала исследователей ронгоронго в разных странах, как ученых, так и любителей, заключалась в том, что ронгоронго оказалась, образно говоря, иероглификой с «двойным дном», созданной с учетом игры омонимов. Я бы назвала ронгоронго «омографической иероглификой». Как мне удалось установить, большинство знаков ронгоронго передает не тот предмет, который изображен рисунком, а его омоним, обозначающий совершенно иной объект.

Именно открытие в конце 1994 г. этого главного, а точнее, всеобъемлющего принципа записи на дощечках с о.Пасхи, помогло мне в короткий срок дать сплошную дешифровку текстов на двух дощечках из МАЭ, а вскоре прочитать и перевести все сохранившиеся до нашего времени тексты о.Пасхи, во всяком случае, дать свою, пока единственную версию их чтения и перевода. Подчеркнем, что сделано это было вручную. Найти в рапануйском языке омонимы, соответствующие звучанию того или иного знака (каждый их них с секретом, а всего в ронгоронго около 800 знаков и их аллографов!) с помощью компьютера невозможно, во всяком случае, при современном их поколении. Пока дешифровка ронгоронго – это дело ума и догадки мыслящего существа – человека-дешифровщика, знающего и чувствующего язык талантливых аборигенов о.Пасхи, создателей своего хитроумного «изобретения».

В древних системах письма, как писал Ю.В. Кнорозов в предисловии к сборнику «Этическая семиотика» [Кнорозов, 1986, 4] и в других своих работах, иногда использовались омонимы для передачи понятий, которые трудно или невозможно передать с помощью рисунка, а также для сокращения общего количества знаков [Кнорозов, 1965, 50-51; 1968, 37, 43]. Позднее, характеризуя рапануйское письмо, Кнорозов отметил, что ронгоронго относится к ранней фазе формирования иероглифического письма, на что указывает недостаточно стандартизованный корпус знаков, их изобразительный (почти не стилизованный) характер и аббревиатурное написание.

При дешифровке разных систем письма учитывается обычно случай возможного омонимического способа записи, но в ронгоронго – омонимия – это всеобщий преобладающий принцип передачи слов живого языка.

Это, однако, не противоречит главному выводу о том, что ронгоронго, согласно теории письма Ю.В.Кнорозова, является иероглифическим, т.е. морфемно-силлабическим письмом [Кнорозов, 1963, 212]. Как всякая иероглифика, знаки ронгоронго передавали морфемы, в том числе морфемы равные слогу.

Как только стало ясно, что все тексты строятся по принципу омонимии, они вдруг неожиданно стали читаться один за другим. Любой знак ронгоронго воспроизводит название не того объекта, который он изображает, а другого, чье название звучит также: например, знаки 700, 710 изображают рыбу (рап. ika), но речь идет не о рыбе, а о растении, которое также называется «ика». Знак, символизирующий небо, (рап. rangi) одновременно передает название сахарного тростника (рап. ранги – «сорт сахарного тростника»). Главная трудность с тех пор заключалась в том, чтобы правильно опознать объект, переданный знаками, определить его название и понять, что же еще могло означать данное слово. Конечно, в подобном мыслительном процессе много субъективного, не все предлагаемые мною чтения могут считаться адекватными. К тому же речь вообще идет лишь об условном чтении знаков, которое устанавливается по материалам современного рапануйского и других полинезийских языков (с учетом истории их развития). В древнем рапануйском языке могли быть и другие формы, но в наши дни никто не сможет стопроцентно воспроизвести точное фонетическое звучание слов в древнем рапануйском языке, на котором записаны тексты. Тот язык, сильно отличающийся от современного рапануйского, стоит ближе к общеполинезийским истокам и использует широкий слой общей протополинезийской лексики. Но для дешифровки и дешифровщика важнее не как звучало некогда то или иное слово, а его смысл. Именно семантический анализ текстов ронгоронго позволил выявить порядок слов, установить алгоритм чтения сложных знаков, дать более или менее точный перевод всех текстов, включая и нестандартные, которыми никто из исследователей вообще не занимался.





оставить комментарий
страница1/3
Дата22.09.2011
Размер0,71 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх