Понятие чести и достоинства, оскорбления и ненормативности в текстах права и средств массовой информации icon

Понятие чести и достоинства, оскорбления и ненормативности в текстах права и средств массовой информации


Смотрите также:
План: Понятие чести и достоинства. Честь и достоинство в истории этической мысли. Достоинство...
«Политика и средства массовой информации»....
Редакцией средства массовой информации...
Положение о муниципальном конкурсе детских и молодёжных средств массовой информации...
Всоответствии со статьей 12 Закона РФ от 12 декабря 1991 года №2124-1 «Осредствах массовой...
Реферат на тему: "Роль средств массовой информации в политической жизни"...
C короходова елена Юрьевна динамика речевых норм в современных текстах средств массовой...
Конкурс на лучшее освещение журналистами и коллективами редакций муниципальных средств массовой...
Перечень теле- и радиовещательных средств массовой информации...
Методичекие рекомендации по ведению дел о защите чести, достоинства и деловой репутации...
Заявление о положении средств массовой информации в Кыргызской Республике...
Мониторинг средств массовой информации за 5-6 июля 2010 г...



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4   5   6   7
вернуться в начало
скачать

^ Послесловие юриста

Когда не стесняются в выражениях...

Наше послесловие отнюдь не комментарий юриста к исследованию, проведенному группой видных ученых в области языкознания и сопредельных наук. Это - пока еще некоторые размышления на "заданную тему", по поводу использования этих специальных познаний в практике правоприменения по делам, связанным с деятельностью средств массовой информации.

Необходимость привлечения неюридических знаний для решения сугубо юридических вопросов обусловлена не только тем, что порой весьма продуктивным бывает "свежий взгляд со стороны", не отягощенный профессиональными установками и стереотипами. (В психологии мышления даже высказывается полушутливая мысль, будто иногда невежды решают творческие задачи более успешно, чем "зацикленные" мастера своего дела).

Дело же в том, что юриспруденция (как и любая наука) в принципе не способна решать свои задачи, замыкаясь только и исключительно в рамках своих собственных представлений, понятий и категорий. Она неизбежно опирается на данные других отраслей знания и общественной практики. Спускаясь с этих науковедческих высот на нашу проблематику, отметим несколько существенных положений.

Прежде всего напомним, что законы пишутся и издаются не для юристов, а, в первую очередь, для граждан и других участников правоотношений. Поэтому используемые в правовых нормах понятия, термины, словесные конструкции должны трактоваться, пониматься и применяться однозначно, адекватно смысловому содержанию нормы в точном соответствии с намерением и волей законодателя.

И здесь-то, как показано в работе авторского коллектива А. А. Леонтьева, не все обстоит благополучно. С логико-грамматических позиций (и с точки зрения законодательной техники) интересующие нас правовые акты, как и многие другие законы, весьма уязвимы. А это рождает разноголосицу, субъективизм, произвол, ошибки и нарушения как со стороны исполнителей - в нашем случае работников СМИ, - так и со стороны контролирующих, регистрирующих, правоохранительных и судебных органов. Наш мониторинг правонарушений, связанных с деятельностью СМИ, представляет по этому поводу обильную и неутешительную статистику*.

Не спасают и поспешно изданные за последнее время научно-практические комментарии к новому гражданскому и уголовному законодательству. Содержащиеся в них разъяснения мало чем облегчают понимание комментируемых норм, зачастую просто повторяют используемые в них термины, не операционализируя их, не указывая на отличительные признаки, определяющие объем и содержание того или иного понятия. Это хорошо иллюстрируют авторы предлагаемого исследования.

Особенно затруднительно и нетерпимо положение при использовании в законодательной норме так называемых "оценочных" терминов (признаков), допускающих многозначное, а значит, и произвольное толкование. Такова, например, пресловутая "неприличная форма" оскорбления.

Имеющиеся на этот счет руководящие разъяснения Пленума Верховного Суда РФ, призванные дать недвусмысленные, точные и пригодные для практического применения толкования закона, также оказываются недостаточными, что убедительно демонстрируют авторы исследования.

Доказано, что в чисто правовом поле найти критерии допустимости и правомерности, равно как недопустимости и неправомерности тех или иных способов или форм передачи информации, оказывается абсолютно невозможным. Уяснение этих вопросов предполагает выход за пределы собственно правовой проблематики и обращения к лингвистическим, психологическим и другим научным понятиям и критериям.

При толковании законов (как и при их создании) использование данных филологии, семиотики, психолингвистики, прагматики речи, с позиции которых ведется анализ в настоящей работе, представляется насущно необходимым. Как видно, юристы (и журналисты, в свою очередь) подчас самоуверенно и незаслуженно пренебрегают этим, допуская невнятицу, ошибки, злоупотребление словом.

Между тем, правильное толкование правовых норм, то есть уяснение и разъяснение их подлинного смысла, - непременное условие соблюдения законности, единообразного и правильного их исполнения и применения.

Более того, в теории права разработано специальное учение о толковании закона, где определены его виды, способы, приемы, среди которых на первое место традиционно и вполне оправданно выносится так называемое грамматическое толкование, как совокупность методов анализа речевых форм законодательного текста.

В то же время известен ряд других способов и видов толкования (логическое, систематическое, историческое, телеологическое, технико-юридическое и пр.), лишь в совокупности обеспечивающих адекватное понимание правовой нормы. Кроме того, в языке юриспруденции (как и всякой профессиональной деятельности) используются специальные термины, существуют и обыкновения речевой практики, в которой закрепились определенные значения тех или иных понятий, не всегда совпадающие с обычным словоупотреблением.

Заметим, что даже нашим специалистам-филологам не так-то просто было перевести свои мысли с "языка языкознания" на язык, понятный представителям других профессий.

И вот тут с учетом сказанного мы должны перейти от оценки продуктивности "свежего взгляда" на юридическую материю со стороны специалистов другого профиля к признанию их некоторой профессиональной ограниченности. Все-таки прав бессмертный Козьма Прутков: "Специалист подобен флюсу".

Отдельные рассуждения, оценки и выводы авторов, может быть, покажутся чрезмерно категоричными, сомнительными, а главное, не всегда учитывающими правовую природу обсуждаемого предмета, выходящими при этом за границы профессиональной компетенции авторов.

Например, справедливая мысль об опасности так называемых "оценочных", то есть строго не определяемых, понятий и терминов может быть воспринята как ригористическое требование полного изгнания их из языка законов, что далеко не всегда возможно и приемлемо с точки зрения потребностей правового регулирования. Некоторые другие высказывания для юристов могут выглядеть наивными. И тут возможно проявление профессиональной зашоренности той и другой стороны.

Говорится все это не в укор авторам, а в подтверждение необходимости дальнейшего обсуждения представленного материала, развития высказанных идей и решения дискуссионных вопросов на основе межпрофессионального сотрудничества.

Зоны общих интересов юриспруденции, языкознания и журналистики таким образом обозначаются с достаточной определенностью. Но это еще не все. Есть и другой круг проблем, требующих междисциплинарной интеграции.

Речь пойдет о специфике деяний, обычно инкриминируемых СМИ, которая принципиально отличает их от любых иных видов правонарушений. В новом уголовном и гражданском законодательстве РФ теперь уже насчитывается около трех десятков таких типично "журналистских" правонарушений: унижение чести, достоинства и деловой репутации, оскорбление, клевета, распространение материалов противоправного содержания, пропагандирующих расовое и национальное превосходство или неполноценность, призывающих к насильственному изменению конституционного строя, массовым беспорядкам и пр.

Их особенность состоит в том, что совершаются они посредством вербального поведения, путем использования продуктов речевой деятельности, то есть текстов, распространяемых в средствах массовой информации.

В самом тексте опубликованного или переданного в эфир материала (и только в нем) заключен сам "Corpus delicti", все объективные признаки судимого деяния. Никаких других источников доказательства правонарушений по делам этой категории не существует, и только текст является главным предметом исследования и юридической оценки.

В информационном споре должны быть выявлены словесные конструкции и смысловые единицы текста, подпадающие под признаки конкретного правонарушения, предусмотренного соответствующей законодательной нормой.

Таким образом, если раньше говорилось о грамматическом толковании достаточно упорядоченного законодательного текста, то здесь сверх того необходимы содержательно-смысловой анализ формально нерегламентированной журналистской продукции и соотнесение результатов этого языкового исследования, то есть выявленных юридически значимых элементов информационно-публицистического произведения, с зафиксированными в законе признаками состава данного правонарушения.

Задача, как мы видим и как это показано в исследовании, многократно усложняется, требуя значительной языковой культуры участников информационного спора. Она не может решаться на основе субъективного усмотрения или смутных воспоминаний о школьных уроках русского языка.

В простых случаях бывает достаточно общераспространенных и общедоступных познаний, обращения к справочной и учебной литературе, консультации специалиста. Когда же одиозные идеи и материалы противоправного содержания поданы в изощренно закамуфлированной форме и выражены не открыто, а заложены в контексте и подтексте с использованием специальных языковых приемов манипулирования сознанием респондентов (способы введения в заблуждение здесь также рассмотрены), то для аргументированной и компетентной оценки такого текста нужна научная экспертиза.

Это убедительно подтверждает предлагаемая работа, которая нам представляется первым шагом в формировании нового направления теории и практики - назовем ее "юридической герменевтикой"*, но не в теологическом и философском значении, а как систему научных методов и приемов информационно-целевого исследования нормативных и иных юридически значимых текстов.

В связи со стремительным ростом информационных конфликтов потребность в этом все острее ощущается журналистской и юридической практикой.

По делам этой категории участники конфликтов, следствие и суд все чаще прибегают к производству судебной экспертизы. Только при этом сплошь и рядом неправильно определяется область специальных познаний, необходимых для решения возникших по делу вопросов. В качестве экспертов привлекают не специалистов в области исследования массовых коммуникаций и языкознания, а философов, историков, искусствоведов, политологов и представителей самых экзотических профессий. На них возлагается решение чисто правовых вопросов, что недопустимо, так как это является прерогативой лиц, осуществляющих производство по делу (следователь, прокурор, судья).

Поэтому вместо выявления объективных характеристик и содержательно смысловой направленности спорного текста требуемое по закону экспертное исследование подменяется политическими, историческими, антропологическими, религиоведческими и иными рассуждениями, далекими от существа дела, а иногда и просто сводится к голословному выводу о наличии или отсутствии в тексте признаков состава правонарушения, что вообще не относится к компетенции судебной экспертизы (производство таковой по юридическим вопросам не допускается). Нужно различать экспертизу как использование мнений сведущих лиц по тем или иным вопросам в различных областях практической деятельности и судебную экспертизу как способ доказывания, строго регламентированный в гражданском и уголовном процессе.

Представленная работа открывает перспективу развития этого нового вида судебной экспертизы. Будем называть ее психолингвистической**#.

Переходя от общего обзора к отдельным положениям данного исследования, мы вынуждены ограничиться только некоторыми из них, по которым удается высказаться "с ходу", поскольку в полном объеме работа требует более обстоятельного коллективного осмысления и обсуждения.

Центральной проблемой, от решения которой зависит судьба дела и ответственность публикатора, является постоянно дискутируемый вопрос о различении факта и мнения в текстах средств массовой информации. От правильного определения информационной природы опубликованного или переданного в эфир материала зависят его юридическая оценка, квалификация и правовые последствия для редакции или автора.

Понимание этого различия почти недоступно сотрудникам правоохранительных органов и работникам СМИ.

Имеющиеся на этот счет рекомендации отдельных авторов и состоявшиеся судебные решения не внесли необходимой ясности в этот вопрос. Как известно, Конституционный суд РФ по жалобе А. Козырева не нашел возможным высказаться по данному поводу, сочтя это обязанностью Пленума Верховного Суда РФ. Однако никаких разъяснений с его стороны до сих пор не последовало.

Поэтому особый интерес для журналистской и юридической практики имеет разработка в данном исследовании проблемы соотношения факта и мнения в текстах СМИ.

Авторы приходят к выводу, что сама постановка вопроса о разведении факта и мнения является некорректной. Различать следует не факт и мнение, а события и оценки. Само понятие факта весьма многозначно и употребляется в словесном обиходе довольно беспорядочно. В этой связи вспоминается парадоксальное, на первый взгляд, заявление одного из героев пьесы К. Тренева: "Это, товарищи, не факт. Это на самом деле так было!"

Строго говоря, факт - это знание о чем-либо, достоверность которого доказана. В текстах СМИ мы прежде всего имеем дело не с фактами, а с сообщениями, известиями, высказываниями о каком-либо событии, явлении, предмете. Но это еще не факт, а лишь "строительный материал" для него или, как называют авторы, "фактообразующая" (фактуальная) информация, последующая проверка которой либо создает факт (истинное знание о чем-то), либо отвергается как недостоверная, ложная.

Но в материалах СМИ, разъясняют далее авторы, содержится также информация иного рода. Это - мнения, оценки, интерпретации, которые по своей природе недоступны непосредственной проверке (верификации) путем сопоставления с действительностью или доказыванию посредством свидетельств и документов.

Это - так называемая оценочная информация. Ее содержание вообще не способно образовать факта. Хотя фактом может быть само публичное выступление или публикация, подтвержденные надлежащим образом.

Закон о СМИ (ст. 43) и Гражданский кодекс РФ (ст. 152) говорят об ответственности за распространение сведений, не соответствующих действительности, однако понятие "сведения" может иметь двоякий смысл.

Сведения как сообщения о каком-либо событии, процессе, явлении, происшедшем в прошлом или происходящем в настоящее время, в конкретных условиях места и времени, могут быть или истинными, или ложными (истина всегда конкретна). Такая фактуальная, событийная (бытийная) информация либо соответствует, либо не соответствует действительности. За это несоответствие публикатор несет ответственность.

Иначе обстоит дело с оценочной информацией. Выраженные в ней мнения, оценки, убеждения, так же как идеологии, теории, концепции, гипотезы, программы, планы, прогнозы и пр., по своей сущности не могут быть истинными или ложными, не могут соответствовать или не соответствовать действительности. Они могут быть ценными или вредными, правильными или неправильными, обоснованными или необоснованными, убедительными или спорными, прогрессивными или реакционными и т. п.

За высказанные идеи и мнения, оценочные суждения публикатор не несет ответственности, ибо по Конституции РФ каждый имеет право на свободу самовыражения, на свободу мнений и убеждений, за исключением случаев, когда их распространение прямо запрещено законом (см. ст. 4 Закона о СМИ).

Поэтому идеи, мнения, оценки не могут быть опровергнуты по решению суда как не соответствующие действительности. Они оспариваются в порядке полемики, то есть ответа (реплики, комментария) в том же средстве массовой информации, как это предусмотрено ст. 46 Закона о СМИ.

На практике же по делам о защите чести, достоинства и деловой репутации нередко происходит подмена предмета спора. Суды, вместо возложения на СМИ обязанности опубликовать ответ истца, обязывают опровергнуть высказанные оценки и мнения, выплатив компенсацию за моральный вред. Идеи же не опровержимы, а оспоримы.

Поэтому многочисленные дела по искам общественных деятелей и организаций, обиженных оценкой исповедуемых ими взглядов как фашистских, принципиально неверно разрешены судами в пользу истцов.

Мы полагаем, что иски о защите чести и достоинства лиц, названных фашистами (равно как коммунистами, анархистами, монархистами и пр.), и требования об опровержении высказанных в СМИ критических оценок той или иной идеологии либо политики не подлежат удовлетворению и, может быть, вообще не должны приниматься к судебному рассмотрению. Ибо таким путем ограничивается свобода слова, критики, свобода политических дискуссий и средств массовой информации, что противоречит Конституции РФ и международно-правовым актам.

Описание события и изложение мнений в текстах чаще всего бывают слитны, взаимосвязаны, на первый взгляд, неразличимы. Поэтому дифференциация фактуальной и оценочной информации в некоторых случаях - дело очень непростое, требует квалифицированного анализа и надлежащей подготовки. Методика такого "текстологического" анализа нуждается в специальной разработке, для которой в настоящем исследовании предложены исходные рекомендации, полезные для вдумчивого читателя и пригодные для давно ожидаемых руководящих разъяснений Верховного Суда РФ.

Как показывает изучение судебной практики по делам рассматриваемой категории, многие претензии к СМИ вызваны неверным толкованием таких ключевых понятий, как честь, достоинство и деловая репутация. Иными словами, требует уяснения вопрос, кто является обладателем этих нематериальных благ и вправе претендовать на судебную защиту в случае их нарушения.

Проведенное авторами семантическое исследование этих законодательных терминов позволяет более адекватно решить указанный вопрос и сформулировать ряд связанных с ним юридически значимых положений.

В частности, в соответствии со смыслом ст. ст. 150, 152 ГК РФ обладателем чести и достоинства, а следовательно, и права на судебную защиту может быть только физическое лицо, гражданин. Государственный орган, общественное объединение, коллектив или группа лиц не являются субъектами этого права.

Исключения составляют только случаи, когда обнародованный материал позволяет персонифицировать (идентифицировать) конкретное лицо, чьи честь и достоинство при этом были унижены. Однако сказанное вовсе не означает, что незаслуженная критика деятельности какого-либо учреждения автоматически порочит честь и достоинство его руководителя, как иногда пытаются утверждать некоторые истцы.

Такие понятия, как "честь завода", "честь мундира", "честь трудового коллектива", "честь города" и т.п., на поругание которых публикациями СМИ сетуют некоторые заявители, носят характер метафоры, выражающей нравственно-психологические категории. Здесь речь должна идти о престиже или общественном авторитете органа, учреждения, ведомства, объединения, что не имеет гражданско-правового значения.

Если распространенные сведения подобного рода не соответствуют действительности, то заинтересованные лица не вправе претендовать на судебную защиту чести и достоинства, а могут требовать опровержения сведений в порядке ст. 43 Закона о СМИ. Это различие оказывается довольно существенным по своим последствиям для работников СМИ.

Более сложным и слабее освещенным в настоящем исследовании оказалось понятие деловой репутации. Недостаточная четкость регламентации этого нового института в ст. 152 ГК РФ создает иллюзию (и необоснованные притязания), будто деловой репутацией обладает любой гражданин и любое юридическое лицо.

За защитой деловой репутации, и подчас не безуспешно, обращаются в суд государственные органы, должностные лица, общественные организации и отдельные граждане, которые не осуществляют коммерческой, предпринимательской деятельности. Между тем понятие деловой репутации в гражданско-правовом смысле применимо только к физическим и юридическим лицам, участвующим в деловом обороте. Это понятие не равнозначно, не синонимично понятию служебной или профессиональной репутации либо упомянутому понятию престижа.

Государственные и муниципальные органы, осуществляя властные и управленческие функции, и общественные объединения, выполняя уставные задачи, не являются участниками гражданского оборота, не являются носителями деловой репутации в смысле гражданского законодательства и потому не могут требовать ее судебной защиты.

Авторы подтверждают, что наше законодательство рассматривает честь, достоинство и деловую репутацию как личные блага, защищаемые в индивидуальном порядке, и не предусматривает защиты нематериальных благ каких-либо общностей и групп.

Можно понять болезненную реакцию заинтересованных лиц на критические выступления прессы. Однако если обнародованные сведения не соответствуют действительности, то в описанных случаях возникает право требовать опровержения без тех тяжких последствий для редакций и журналистов, которые предусмотрены в случаях унижения чести, достоинства и деловой репутации.

Здесь мы подошли еще к одному правовому понятию, рассмотренному в настоящем исследовании, - компенсации морального вреда, нанесенного распространением в СМИ неверных порочащих сведений.

Закон (ст. 151 ГК РФ) недвусмысленно определяет понятие морального вреда как причинение физических и нравственных страданий. Казалось бы, ясно, что телесные и психические страдания способен переживать только человек. Несомненно, и это отмечают авторы исследования, юридическое лицо есть искусственное образование. Оно, как поручик Киже, "тела не имеет", сознанием не обладает, испытывать какие-либо мучения не способно "по определению".

Однако на практике руководители разного ранга от имени юридических лиц (ведомства, местной администрации, правоохранительных органов, общественных организаций) предъявляют и даже выигрывают иски о защите чести, достоинства и деловой репутации (каковых, как сказано, они не имеют), добиваясь не только опровержения опубликованных сведений, но и компенсации морального вреда, иногда в астрономических, удушающих редакцию размерах.

Провоцирует этот юридический абсурд неудачная формулировка п. п. 5 и 7 ст. 152 ГК РФ. Там говорится, что лица, в отношении которых распространены сведения, порочащие честь, достоинство или деловую репутацию, "вправе требовать возмещения убытков и морального вреда". Неточность состоит в том, что моральный вред, в отличие от материального, не возмещается в объеме понесенных убытков, а компенсируется в порядке "утешения", имея другую природу, иной порядок доказывания и принципы исчисления размеров взыскания.

Но еще хуже - предписание, согласно которому правила, установленные этой нормой, применяются к защите деловой репутации не только гражданина, но и юридического лица. Отсюда как бы следует, что и юридические лица также имеют право на компенсацию морального вреда, что, как сказано, невозможно.

Пленуму Верховного Суда РФ давно бы следовало указать на недопустимость такого понимания и устранить неточность своего прежнего толкования по данному вопросу в Постановлении от 20 декабря 1994 г.

Для правильного толкования ст. 152 ГК РФ и без ее законодательной корректировки возможность имеется, поскольку она гласит, что "правила настоящей статьи о защите деловой репутации гражданина соответственно (выделено мною - А. Р.) применяются к защите деловой репутации юридического лица". Термин "соответственно" в данном контексте означает применимость только тех положений нормы, которые соответствуют правовой природе юридического лица.

Неспособные испытывать физические и нравственные страдания юридические лица не могут и не должны рассчитывать на их компенсацию.

И еще пара замечаний относительно компенсации морального вреда.

Наши исследователи утверждают, что "все эти нравственные страдания и нравственные переживания неуловимы, доказать следственным или судебным путем наступление морального вреда, кроме отдельных случаев, невозможно. Так же неопределенна связь упомянутых нравственных переживаний с унижением чести и достоинства... Соответственно и компенсация морального вреда должна производиться по логике возможного, а не наступившего вреда".

Действительно, так и происходит во всех без исключения случаях, хотя с правовой точки зрения это представляется абсолютно ненормальным.

Пленум Верховного Суда РФ в постановлении от 20 декабря 1994 г. определил предмет доказывания по спорам, связанным с компенсацией морального вреда, указав, что "суду необходимо выяснить, чем подтверждается факт причинения потерпевшему нравственных или физических страданий".

Понятие "причинение" предполагает наличие причинной связи между действием и наступившим результатом. Однако суды не исследуют и не требуют доказывания этой связи, руководствуясь логически порочным суждением "после того значит вследствие того".

Внятное указание по данным вопросам позволит устранить это извращение практики. Должны быть исключены попытки чиновников и других заинтересованных лиц таким путем поживиться за счет редакции, усмирить неугодную газету, "приструнить" независимых журналистов..

И, наконец, последнее. Не пора ли предусмотреть компенсацию работникам СМИ за нервотрепку и потерю времени, вызванные недобросовестными исками и необоснованными претензиями любителей сутяжничать? Этот риторический вопрос означает положительное категорическое утверждение.

Отчасти закон и сейчас допускает такую возможность. Страдая от необоснованных исков, работники СМИ имеют право (но не используют его) возложения на недобросовестного истца материальной ответственности и компенсации за потерю времени в соответствии со ст. 92 и возмещения расходов по оплате помощи адвоката в порядке ст. 91 ГПК РСФСР.

Практическая значимость настоящей работы определяется и ее направленностью на обеспечение "техники профессиональной безопасности" журналистов.

В этом плане трудно переоценить представленные авторами оригинальные рекомендации по "смысловой защите текста" и минимизации риска нежелательных последствий (исключить их полностью, как отмечалось, невозможно).

В работе высказаны ценные соображения о том, как журналисту при подготовке материала "не подставиться", сделать свой текст юридически неуязвимым, где "подстелить соломку", чтобы впоследствии не пострадать, а при необходимости и парировать возникшие претензии.

Этим целям служит система соответствующих предписаний и предостережений: "максимы", "постулаты", "стратегии", которые только на первый взгляд кажутся довольно абстрактными, но на самом деле вполне операциональны и прагматичны. Хотя, конечно, они требуют от журналиста творческого осмысления и конкретизации применительно к особенностям создаваемого им материала.

Как бы нам ни хотелось иметь своего рода "катехизис", "кодекс" конкретных норм, буквальное соблюдение которых гарантировало бы "защищенность" текста, авторы резонно замечают, что это невозможно. Руководствуясь подобным "наставлением", журналист попал бы в положение знаменитой сороконожки, которую спросили, как она переставляет ноги, после чего, задумавшись, она не смогла сделать ни шагу.

Видимо, при высоком профессионализме журналист вряд ли каждый раз сверяет свой материал с приведенными выше идеями, принципами, постулатами.

По словам Б. Окуджавы, "каждый пишет, как он слышит. Каждый слышит, как он дышит. Как он дышит, так и пишет, не стараясь угодить".

Как можно понять, здесь срабатывают творческие механизмы: языковая интуиция, чувство меры, литературный вкус и пр. Лишь когда автор чувствует, что его начинает "заносить", включается "сигнал тревоги", требующий рефлексивного анализа и критической переоценки созданного произведения.

В Центре защиты прав прессы, изучая дела и тексты конфликтных публикаций, мы постоянно убеждались, что журналистские "проколы" и нарушения в массе своей вызваны не злонамеренностью автора, а являются результатом легкомысленного, небрежного обращения с языком, низкого профессионального уровня публикатора, неспособности найти юридически и морально безупречную форму выражения нужной мысли и ее эмоциональной окраски. Поистине: "Птичка ходит весело по тропинке бедствий, не предвидя от сего никаких последствий".

И потому справедлива (особенно для редактора) рекомендация наших исследователей: "Прежде, чем дать тексту ход, осуществите своего рода самоцензуру, по возможности выявив и устранив все то, что в этом тексте выводит его в "зону высокого риска"".

Важнейшим способом "смысловой защиты" является осторожное, аккуратное и продуманное употребление так называемой ненормативной и инвективной лексики и фразеологии. Рассмотрению этих пластов русского языка и речевой прагматики посвящен специальный раздел настоящей работы. Это очень интересный научный очерк.

В нем обстоятельно освещается феноменология так называемой ненормативной, обсценной (нецензурной), бранной, инвективной, обличающей, оскорбительной лексики и фразеологии; рассмотрены их виды и смысловые функции, источники заимствования, пути внедрения и ситуации применения в практике общения, в разных типах коммуникаций.

На ярких примерах из выступлений средств массовой информации демонстрируются и разъясняются способы смысловой оценки различных слов, словообразований и словесных конструкций, используемых с целью уничижительной оценки и отрицательной характеристики личности и поведения адресата высказывания. Все рассказанное очень поучительно. Читая этот материал, действительно поражаешься, как "велик и могуч русский язык".

Однако соотнести эти данные с правовыми нормами об унижении чести, достоинства, деловой репутации, оскорблении и клевете пока еще не всегда удается. И вряд ли это по силам одним авторам исследования или автору этого послесловия.

Исследователи констатируют, что в законодательстве и практике его применения продолжает существовать давно отвергнутое лингвистикой и социальной психологией представление о том, что в обществе существует всего одна общепринятая и всеми признанная манера общения (поведения, культуры речи), которую нельзя нарушать под угрозой юридической ответственности.

На самом деле таких норм множество, они варьируются в зависимости от ситуации общения, отношений между участниками, их социального статуса, пола, возраста и многих других факторов.

Добавим от себя социологическое соображение о существовании в обществе множества субкультурных образований (профессиональных, молодежных, досуговых, криминальных), каждое из которых имеет свою систему символов и норм, свой язык, свой стиль и манеру общения.

В современных условиях тотального правового нигилизма и "нравственного плюрализма" произошло вавилонское смешение языков. Общественные деятели, официальные лица и пресса зачастую говорят и пишут, используя воровской жаргон и не стесняясь в выражениях.

Ситуацию усугубляют страстная политизация, безудержная "война компроматов", когда они уже не умещаются в отдельных сообщениях, а подаются общественности "коробками" и "чемоданами"; некоторые выступления СМИ смахивают на "журналистику в Тенесси".

Когда границы между нормами речевого взаимодействия сдвинуты и размыты, формально и четко определить различие между нарушением этикета, бестактностью, хамством и гражданским или уголовным правонарушением становится нередко задачей крайне затруднительной или вовсе нерешаемой.

В жизни возникает бесчисленное множество ситуаций и вопросов, для обоснованного юридического разрешения которых просто не хватает имеющихся доктринальных толкований, научных комментариев и руководящих разъяснений действующего законодательства.

Из этого множества выделим один, по которому уже сейчас можно высказать некоторые предварительные суждения. Допустимо ли в средствах массовой информации обличать кого-либо в совершении уголовно наказуемых деяний при отсутствии судебного признания данного лица виновным, а его действий - преступными? Можно ли назвать его преступником при наличии у журналиста данных о событиях и действиях такого рода?

Не нарушается ли при этом провозглашенный Конституцией РФ и уголовно-процессуальным законодательством принцип презумпции невиновности, согласно которому каждый обвиняемый считается невиновным, пока его виновность не доказана в установленном порядке вступившим в законную силу приговором суда?

Не является ли, наконец, клеймение кого-либо вором, мошенником, взяточником и т.п., независимо от фактических обстоятельств и имеющихся данных, унижением чести и достоинства, выраженное в неприличной форме, т.е. уголовно наказуемым оскорблением? (Вспомним дело В. Поэгли.)

Прежде всего отметим, что конституционная норма о презумпции невиновности (ст. 49) помещена в том блоке статей, которые определяют положение личности в уголовном судопроизводстве (ст. ст. 47-54 Конституции РФ). Используемый при этом термин "обвиняемый в совершении преступления" имеет сугубо правовое значение, разъясняемое в ст. 46 УПК РСФСР. Презумпция невиновности - это уголовно-процессуальный институт.

В теории права она считается опровержимой презумпцией, которая постоянно подвергается сомнению и опровержению в ходе процесса, при возбуждении уголовного преследования, избрании меры пресечения и иных мер процессуального принуждения, предъявлении обвинения, предании суду - и так вплоть до вступления обвинительного приговора в законную силу.

Иными словами, при всей кардинальной важности этого демократического института даже в уголовном процессе презумпция невиновности не имеет абсолютного и неоспоримого значения (в отличие, например, от презумпции неспособности быть субъектом преступления при недостижении возраста уголовной ответственности).

При ином понимании раскрытие преступления, наказание виновного и вообще уголовное судопроизводство были бы невозможны.

Что же касается внепроцессуальных отношений, то ссылка на принцип презумпции невиновности представляется неуместной и не может служить основанием для запрета средствам массовой информации сообщать сведения об известных им преступлениях и лицах, их совершивших, как общественно значимых событиях.

Более того, это гражданский и профессиональный долг журналистов. Согласно ст. 108 УПК РСФСР, такие сообщения средств массовой информации являются поводом к возбуждению уголовного дела.

Разумеется, за достоверность таких сведений работники СМИ несут ответственность: в случае заведомой ложности - в уголовном порядке за клевету, а при добросовестном заблуждении - в гражданском порядке за унижение чести и достоинства.

Несомненно также, что степень доказанности обличающих выступлений прессы (мы здесь не пользуемся правовым термином "обвинение") не может быть столь же высокой и, к счастью, не может влечь за собой тех же правовых последствий, как предъявление обвинения в уголовном процессе.

Для этого необходимо и достаточно наличия подтвержденных надлежащим образом только признаков преступления. Даже для возбуждения уголовного дела закон ограничивается требованием "достаточных данных, указывающих на признаки преступления", а отнюдь не абсолютной доказанности всего состава уголовного деяния (это достижимо лишь к окончанию расследования).

Итак, презумпция невиновности не препятствует журналистскому расследованию и праву журналиста выражать свое мнение об установленных при этом противозаконных действиях и виновных лицах.

И, наконец, снова насчет пресловутой неприличной формы оскорбления. Скандальный приговор по делу В. Поэгли чуть было не создал опасный прецедент признания неприличным и уголовно наказуемым употребление слов типа "вор". Один журналист по этому поводу ехидно заметил, что суд придумал "новое неприличное слово из трех букв".

Правы наши исследователи, заявив по поводу трактовки криминального неприличия как противоречащего принятой в обществе манере общения, что лучше бы такого разъяснения не было.

Выше уже была показана его полная непригодность. Вызывает сомнение и совершенство самой уголовно-правовой нормы (ст. 130 УК РФ) и вообще целесообразность криминализации оскорбления, для защиты от которого могут быть более эффективны гражданско-правовые меры.

Таковы лишь некоторые соображения, вызванные "первым чтением" настоящей работы. Они, что называется, "не претендуют" и "не обязывают". Это, как и вся работа, повод для размышления и приглашение к разговору, на что мы и рассчитываем, выпуская данную книгу в свет.


Доктор юридических наук

профессор А. Р. Ратинов


Назад | Оглавление




оставить комментарий
страница7/7
Дата22.09.2011
Размер1.73 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7
хорошо
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх