Скотт. Пуритане Вальтер Скотт. Собр соч в 8 томах. Том М.: Правда, Огонек, 1990 Перевод А. С. Бобовича icon

Скотт. Пуритане Вальтер Скотт. Собр соч в 8 томах. Том М.: Правда, Огонек, 1990 Перевод А. С. Бобовича


Смотрите также:
Вальтер Скотт. Уэверли, или шестьдесят лет назад Вальтер Скотт. Собрание сочинений в 8 томах...
Родины проходит через все творчество писателя. От выстраданной...
Дэвид Дайчес
Дополнительная учебная литература...
Корнелий Тацит. Сочинения в двух томах. Т анналы. Малые произведения. Л., Наука, 1969. Перевод А...
Подготовка лекций к печати осуществлена при участии С. А. Антонова, Л. А. Виролайнен и Ф. П...
Платон. Собр соч. В 4 т. Т м.: Мысль, 1993. 528с. (Филос насл. Том 116.) С. 81-134...
Потапов Андрей Александрович, учитель информатики и математики...
Джорджии Гаррет, Биллу Скотт-Керру...
Консервативная (Э. Берк), либеральная (Дж. К. Скотт, А. Сен) и коммунитаристская (А...
Содержание
Содержание



Загрузка...
страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8
скачать
Начало формы

Конец формы

Вальтер Скотт. Пуритане


Вальтер Скотт. Собр. соч. в 8 томах. Том 2. - М.: Правда, Огонек, 1990

Перевод А.С.Бобовича

СОДЕРЖАНИЕ


Пуритане. Перевод А.С.Бобовича

Д.М.Урнов. Век "Большого бунта"


Примечания


ПУРИТАНЕ


ВВЕДЕНИЕ


В конце прошлого века в Шотландии был хорошо известен один весьма

примечательный человек по прозванию "Кладбищенский Старик". Роберт Патерсон

- таково его настоящее имя - был, как говорят, уроженцем Клозбернского

прихода в Дамфризшире и, вероятно, каменотесом - во всяком случае, он

сызмальства был приучен владеть резцом. Неизвестна, что побудило его уйти

из дому и пуститься странствовать по Шотландии, уподобляясь паломнику, -

домашние ли неурядицы или глубокое и проникновенное ощущение того, что он

считал своим долгом. Известно только, что не нужда толкнула его на эти

скитания, ибо он решительно отказывался от денежной помощи и лишь позволял

себе пользоваться гостеприимством, которое ему всюду охотно оказывали, а

если случалось, что никто не приглашал его к себе в дом, у него всегда

бывало достаточно денег для удовлетворения своих скромных потребностей. Его

внешность и излюбленное - вернее, единственное - занятие подробно

описываются в "предварительной" главе предлагаемого романа.

Лет тридцать назад, а то и побольше, автор встретился с этой

необыкновенной личностью на кладбище в Даннотере, приехав сюда на

день-другой к ныне покойному мистеру Уокеру, ученому и уважаемому

приходскому священнику, чтобы осмотреть развалины Даннотерского замка, а

заодно и памятники старины в ближайших окрестностях. Там же оказался за

своим обычным, побуждавшим его к вечным скитаниям занятием и Кладбищенский

Старик, ибо замок и приходское кладбище в Даннотере, хотя они и находятся

во враждебном ковенантерам округе Мернс, являются для камеронцев своего

рода святынею из-за мучений, которые здесь претерпели их предки во времена

Иакова II.

В 1685 году, когда Аргайл угрожал высадкой в Шотландии, а Монмут

готовился вторгнуться в пределы Западной Англии, Тайный совет Шотландии,

принимая в связи с этим крутые меры, велел арестовать в южных и западных

провинциях более ста человек, многих вместе с женами и детьми, полагая, что

вследствие своих религиозных воззрений они враждебны правительству.

Узников, обращаясь с ними, точно со стадом волов, погнали на север, -

впрочем, о волах проявляют заботу, между тем как до насущных потребностей

этих людей никому не было дела. В конце концов их заперли в подземелье

Даннотерского замка; окно их темницы было пробито в скале, нависшей на

большой высоте над Северным морем. Они немало выстрадали в пути; их

оскорбляли, над ними всячески измывались северные прелатисты; их

преследовали насмешками, издевательствами и шуточными песенками скрипачи и

волынщики, сбегавшиеся со всех сторон на дорогу, чтобы потешиться вдоволь

над теми, кто с такой нетерпимостью относился к их роду занятий. Даже в

мрачной темнице их не оставляли в покое. Сторожа требовали с них плату за

каждую оказанную ими услугу, даже за воду, и когда некоторые из узников

противились столь наглому требованию, настаивая на своем праве получать ее

безвозмездно, поскольку она необходима для поддержания жизни, их тюремщики

выливали ее на пол, утверждая, что "если они обязаны приносить воду для

ханжей-вигов, то никто их не может заставить бесплатно давать им кувшины и

кружки".

В этой тюрьме, которая и поныне называется "Темницею вигов", многие из

заключенных погибли от болезней, обычных в подобных местах, а другие

переломали себе руки и ноги или разбились насмерть, пытаясь бежать из

своего страшного заточения. После революции над могилами этих несчастных их

друзья воздвигли памятник с подобающей эпитафией.

Эту своеобразную усыпальницу вигов-мучеников глубоко чтят их потомки,

как бы далеко от места их заключения и погребения они ни проживали. Мой

друг, достопочтенный мистер Уокер, рассказывал мне, что лет сорок тому

назад, путешествуя по Южной Шотландии, он имел несчастье заблудиться в

лабиринте дорог и тропинок, пересекающих во всех направлениях обширную

пустошь близ Дамфриза, именуемую Лохарские Мхи; выбраться оттуда человеку

чужому без посторонней помощи почти невозможно. Между тем найти провожатого

было делом нелегким, так как все, кто встречался ему на пути, усердно

копали торф, а это работа первостепенной важности, и ее нельзя прерывать.

Мистеру Уокеру удалось добиться лишь нескольких малопонятных ему указаний

на южном диалекте, который значительно отличается от мернского говора. Он

начал уже тревожиться, не находя выхода из этого трудного положения, и

обратился наконец к фермеру побогаче, занятому, как все, копанием торфа на

зиму. Вначале старик, подобно другим, отказался проводить мистера Уокера,

ссылаясь на неотложность своей работы, но, проникнувшись уважением к сану

своего собеседника и увидев, что тот совершенно растерян, спросил:

- Вы, сударь, священник?

Мистер Уокер ответил утвердительно.

- Судя по вашей речи, вы с севера?

- Вы правы, друг мой, - отозвался священник.

- Разрешите спросить, не приходилось ли вам слышать о месте,

прозываемом Даннотер?

- Мне полагалось бы кое-что знать о нем, друг мой, - сказал мистер

Уокер, - я много лет был священником этого прихода.

- Рад это слышать, - оживился дамфризширец, - потому что один из моих

близких родичей лежит там на кладбище, и на его могиле как будто есть

памятник. Дорого я дал бы за то, чтобы узнать, цел ли еще этот памятник.

- Ваш родственник был, наверно, из тех, кто погиб в замке, в "Темнице

вигов"; кроме них, на нашем кладбище покоится очень мало южан, и ни у кого

из этих южан, насколько я знаю, нет могильного памятника.

- Именно, именно, - сказал камеронец (старый фермер принадлежал к этой

секте). Он отложил лопатку, надел куртку и со всей искренностью предложил

проводить священника, даже если его дневной урок и останется недоделанным.

Мистер Уокер, по его словам, сторицею вознаградил его за этот урон,

прочитав ему эпитафию, которую знал наизусть. Старик был в восторге,

услышав имя своего деда или прадеда среди имен братьев-страдальцев, и,

выведя мистера Уокера на сухую и безопасную дорогу, отказался от

вознаграждения, лишь попросив дать ему копию с эпитафии.

Слушая этот рассказ и осматривая упомянутый памятник, я впервые увидел

Кладбищенского Старика; занятый своим обычным трудом, он очищал от

наросшего мха и подправлял орнаменты и эпитафии на могильных плитах. Его

наружность и одежда были точно такими, как они описаны в предлагаемом

романе. Мне захотелось поближе узнать эту необыкновенную личность, и я

рассчитывал, что смогу это сделать, так как Кладбищенский Старик

остановился в доме гостеприимного веротерпимого пастора. Но хотя мистер

Уокер и пригласил его выпить с нами после обеда стопочку водки, к которой,

как поговаривали, старик не испытывал особого отвращения, все же он не

пожелал говорить со всею откровенностью о своем неизменном занятии. Он был

в дурном настроении, и, по его словам, ему было в тягость поддерживать с

нами беседу.

Он был глубоко возмущен, услышав в одной из церквей в Эбердине

камертон-дудку или что-то в этом роде, с помощью которого регент управлял

пением псалмов: для Кладбищенского Старика это было величайшим кощунством.

Возможно, он к тому же стеснялся нашего общества; может быть, он также

испытывал подозрение, что вопросы пастора из Северной Шотландии и молодого

судебного стряпчего вызваны скорее пустым любопытством, чем действительной

заинтересованностью в деле его жизни. Во всяком случае, пользуясь

выражением Джона Беньяна, Кладбищенский Старик прошел своей дорогой, и я

никогда больше его не видел.

Примечательный облик и род занятий этого вечного странника напомнил

мне своим рассказом о нем мой добрый друг, мистер Джозеф Трен, акцизный

контролер в Дамфризе, которому я обязан множеством самых разнообразных

сведений подобного рода. От него я узнал и об обстоятельствах смерти этого

необыкновенного человека, а также кое-какие подробности, нашедшие себе

место в романе. Он же сообщил мне о том, что род Кладбищенского Старика

существует в третьем поколении и поныне и пользуется большим уважением

благодаря талантам и нравственным достоинствам его представителей.

Когда эти страницы уже печатались, я получил нижеследующее сообщение

мистера Трена, который, со всегдашней любезностью, в свободные от своих

многотрудных обязанностей часы собрал из достоверных источников эти

сведения:

Часто бывая в Гленкенсе, я коротко познакомился с Робертом Патерсоном,

сыном Кладбищенского Старика, проживающим в небольшой деревне под названием

Балмаклеллан. И хотя ему скоро семьдесят, он все еще сохраняет всю живость

молодости; память у него поразительная и знаний гораздо больше, чем можно

было бы ожидать в человеке его звания и образа жизни. Он же и рассказал мне

о своем покойном отце и его потомках вплоть до настоящего времени.

Роберт Патерсон, alias* Кладбищенский Старик, был сыном Уолтера

Патерсона и Маргарет Скотт, проживавших на ферме Хаггиша, в Ховикском

приходе, в первой половине восемнадцатого столетия. Здесь в памятный 1715

год и родился Роберт.

______________

* иначе (лат.).


Как младшего сына в большой семье, его еще мальчиком отправили к

старшему брату Фрэнсису, который арендовал у сэра Джона Джардина из

Эпплгарса небольшой клочок земли на Корнкоклской пустоши, близ Лохмабена.

Здесь он познакомился с Элизабет Грей, дочерью Роберта Грея, садовника сэра

Джона Джардина, на которой впоследствии и женился. Жена его довольно долго

была кухаркой у сэра Томаса Керкпатрика из Клозберна, который исхлопотал

для ее мужа у герцога Куинсбери разрешение разрабатывать на льготных

условиях каменоломню в Гейтлоубригге, в приходе Мортон. Тут он выстроил дом

и имел участок земли, достаточный для содержания лошади и коровы. Мой

осведомитель не мог назвать с полной уверенностью год поселения его отца в

Гейтлоубригге, но он убежден, что это должно было произойти незадолго до

1746 года, так как во время памятных всем морозов 1740 года его мать,

говорит он, еще служила у сэра Томаса Керкпатрика. Возвращаясь из Англии

зимой 1745/46 года, горцы по дороге в Глазго разграбили дом мистера

Патерсона в Гейтлоубригге и, захватив его с собою как пленника, отпустили

лишь в Гленбеке, и все только из-за того, что он сказал одному из этой

бродячей армии, будто их отступление можно было легко предвидеть заранее,

ибо десница всевышнего, несомненно, подъята не только на кровожадных и

исполненных скверны Стюартов, но и на всех, кто пытается оказать поддержку

гнусным ересям римской церкви. Из этого видно, что Кладбищенский Старик уже

смолоду находился во власти того религиозного фанатизма, который

впоследствии стал наиболее примечательною чертою его характера.

Религиозная секта, называемая "горные люди", или камеронцы,

пользовалась в то время широкой известностью и уважением благодаря

строгости нравов и благочестию ее членов, подражавших в этом основателю

секты Ричарду Камерону, и Кладбищенский Старик сделался ревностным

последователем ее учения. Он стал довольно часто ездить в Гэллоуэй на

молитвенные собрания камеронцев и при случае привозил с собою надгробные

плиты из своей гейтлоубриггской каменоломни с целью увековечить память

почивших праведников. Кладбищенский Старик не принадлежал к числу тех

ханжей, которые, лицемерно устремив один глаз к небесам, другим пристально

следят за происходящим в подлунном мире. По мере того как его религиозное

рвение возрастало, поездки в Гэллоуэй становились все более частыми, и

мало-помалу он начал даже пренебрегать своими обязанностями отца семейства.

Приблизительно с 1758 года он перестал возвращаться из Гэллоуэя к жене и

пятерым детям в Гейтлоубригг, что вынудило ее послать старшего сына

Уолтера, которому тогда было только двенадцать лет, в Гэллоуэй на розыски

отца. Пройдя почти всю эту обширную область, от Ника в Бенкори до Фелла в

Борульоне, мальчик нашел наконец отца на старом кладбище в Керккристе,

расположенном на западном берегу Ди, напротив города Керкедбрайта, где он

восстанавливал памятники на могилах камеронцев. Маленький путешественник

всеми средствами, которые только мог измыслить, старался побудить отца

возвратиться к семье, но все было тщетно. Миссис Патерсон посылала в

Гэллоуэй и своих дочерей, чтобы они разыскали отца и убедили его вернуться

домой, но и эта попытка не имела успеха. В конце концов летом 1768 года она

переселилась в горную деревушку Балмаклеллан, близ Гленкенса, и, открыв

небольшую школу, скромно, но безбедно жила там на доходы с нее со своей

большою семьей.

На ферме Калдон, близ так называемого Дома в горах, существует

небольшой памятный камень; он особо почитается камеронцами как первый

памятник, воздвигнутый Кладбищенским Стариком тем, кто пал в этих местах,

отстаивая свои религиозные верования во время гражданской войны в

царствование Карла II*.

______________

* Этот дом был взят штурмом капитаном Орчардом, или Уркхартом, который

был убит пулею во время атаки. (Прим. автора.)


После Калдонской фермы Кладбищенский Старик с течением времени

распространил свою деятельность чуть ли не на всю равнинную часть

Шотландии. Почти на всех кладбищах в Эршире, Гэллоуэе или Дамфризшире и

теперь можно увидеть работу его резца. Его легко отличить от работ любого

другого мастера по примитивной бесхитростности эмблем смерти и наивной

простоте надписей, высеченных им на грубо вытесанных камнях. Реставрация и

установка надгробных камней, безо всякого вознаграждения от кого бы то ни

было, были единственным занятием этой примечательной личности на протяжении

сорока лет. Двери каждого камеронского дома были открыты для него в любой

час, и его принимали с таким радушием, словно он был близким родственником

семьи; впрочем, он не всегда пользовался этим гостеприимством, что видно по

следующему перечню скромных расходов, обнаруженному в его записной книжке

среди прочих бумаг покойного (кое-какие из них находятся у меня):


ФЛИТСКАЯ СТОРОЖКА, 4 ФЕВРАЛЯ 1796 г.

^ РОБЕРТ ПАТЕРСОН ДОЛЖЕН МАРГАРЕТ КРИСТЕЙЛ


Фунты Шиллинги Пенсы


За сухое помещение в течение семи недель 0 4 1

За четыре мерки овсяной муки 0 3 4

За шесть мерок картофеля 0 1 3

Взято взаймы в день причастия мистера Рейда 0 6 0

За три кружки эля с Сэнди, продавцом мела* 0 0 9

------------------------

0 15 5

------------------------

Уплачено 0 10 0

------------------------

Остается 0 5 5

______________

* Хорошо известный шутник, здравствующий и поныне, называемый в народе

Старый Куль с Мелом; он торгует мелом, которым фермеры метят овец.


Этот счет свидетельствует о том, что наш странник в старости очень

нуждался; но это происходило скорее по его собственной воле, чем в силу

стечения обстоятельств, так как в упоминаемое здесь время все его дети жили

в достатке и были бы рады приютить у себя отца; однако никакие уговоры и

мольбы не могли склонить его отказаться от бродячего образа жизни. Он

путешествовал от кладбища к кладбищу верхом на белом стареньком пони до

последнего дня своей жизни и умер, как вы написали в романе, 14 февраля

1801 года на восемьдесят шестом году жизни. Извещение о случившемся было

послано его сыновьям в Балмаклеллан тотчас по обнаружении его трупа, но

из-за глубокого снега, выпавшего в тот год, письмо с изложением

подробностей его смерти задержалось в пути, и этот вечный странник был

предан земле, прежде чем кто-нибудь из его близких смог прибыть в Бенкхилл.

Вот точная копия счета, в котором перечисляются издержки на его

погребение (оригинал этого документа находится у меня):


^ СЧЕТ РАСХОДОВ НА ПОХОРОНЫ РОБЕРТА ПАТЕРСОНА,


УМЕРШЕГО В БЕНКХИЛЛЕ ФЕВРАЛЯ 14-го ДНЯ 1801 г.


Фунты Шиллинги Пенсы


За гроб 0 12 0

За отделку его 0 2 8

За рубашку покойному 0 5 6

За пару бумажных чулок 0 2 0

За хлеб на поминках 0 2 6

За сыр там же 0 3 0

За одну пинту рома 0 4 6

За одну пинту виски 0 4 0

Посыльному в Эннен 0 2 0

Могильщику 0 1 0

За полотно на саван 0 2 8

-------------------------

2 1 10

-------------------------

Найдено на умершем 1 7 6

-------------------------

Остается 0 14 4


Этот счет был заверен сыном покойного.

Мой друг был болен и не мог поехать в Бенкхилл на похороны отца, о чем

я глубоко сожалею, так как ему неизвестно, на каком кладбище тот погребен.

Я хотел поставить на его могиле небольшой памятник и тщательно, где

только мог, наводил справки о месте его погребения, но все мои розыски не

привели ни к чему, так как смерть Кладбищенского Старика не занесена в

книги ни одного из окрестных приходов. С горечью думаю я о том, что, по

всей вероятности, этот удивительный человек, отдавший столько лет своей

долгой жизни, чтобы молотком и резцом увековечить память многих, гораздо

менее достойных, чем он, останется без простого надгробного камня,

указывающего место упокоения его бренных останков.

У Кладбищенского Старика было три сына - Роберт, Уолтер и Джон;

первый, как я уже говорил, живет в деревне Балмаклеллан в полном достатке и

пользуется большим уважением в своем околотке. Уолтер, скончавшийся

несколько лет назад в той же деревне, оставил после себя вполне

обеспеченную семью. Джон в 1776 году уехал в Америку; испытав на своем веку

немало капризов фортуны, он обосновался в конце концов в Балтиморе.

Сам старый Нол, как говорят, был не прочь пошутить (смотри мемуары

капитана Ходжсона). Кладбищенский Старик в этом отношении кое в чем походил

на протектора. Подобно господину Молчанию, он был весел раза два за всю

жизнь; впрочем, шутки его были мрачными, словно похороны, и порой имели для

него неприятные последствия, как это явствует из приводимого ниже рассказа:

"Однажды Кладбищенский Старик занимался на кладбище в Гертоне обычным

для него делом - восстанавливал надгробия на могилах страдальцев; невдалеке

от него приходский могильщик выполнял родственную задачу, то есть, попросту

говоря, рыл могилу. Несколько озорных мальчишек шумно играли близ них,

беспокоя стариков своими забавами и мешая им в их сосредоточенной и

серьезной работе. Особенно назойливыми в этой ватаге были два-три сорванца,

внуки хорошо известной в округе личности, носившей имя Купера Климента.

Этот мастер пользовался в то время в Гертоне и соседних приходах своего

рода монополией на изготовление и продажу деревянных ковшей, чашек, мисок,

кубков, ложек, солонок, досок для хлеба и тому подобных предметов домашнего

обихода. Нужно отметить, что посуда, изготовляемая Купером, несмотря на

великолепное качество, вначале придавала красноватый оттенок любой

наливаемой в нее жидкости. Впрочем, это нередко бывает с новой деревянной

посудой.

Внукам этого деревянных дел мастера пришло в голову спросить

могильщика, куда он девает обломки старых гробов, которые выкидывает из

земли, роя могилы. "Неужели вам неизвестно, - сказал на это Кладбищенский

Старик, - что он продает их вашему деду, который превращает их в ложки,

доски для хлеба, кувшины, чашки, кубки и прочее?" Это разъяснение страшно

смутило мальчишек, и они стали с отвращением вспоминать, сколько еды им

довелось съесть на тарелках, которые, по словам Кладбищенского Старика,

годились лишь для пиршества ведьм и вампиров. Они рассказали об этом у себя

дома, и в тот день пришлось выбросить немало обедов - такое отвращение

вызвала разнесенная ими новость; ведь красноватый оттенок, который даже в

дни величайшей славы Купера Климента казался несколько подозрительным,

теперь стали объяснять происхождением употребляемого им материала. Товары

Купера вызывали ужас, что было весьма на руку его соперникам - гончарам.

Этот мастер резной ложки и миски видел, что дело его хиреет, и наконец

узнал о причине беды, когда его прежние покупатели стали в ярости

требовать, чтобы он принял обратно товар, сделанный из столь мерзкого

материала, и возвратил уплаченные за него деньги. Попав в тяжелое

положение, разорившийся мастер привлек Кладбищенского Старика к суду, на

котором без труда доказал, что используемое им дерево - клепки от винных

бочек, которые он скупал у контрабандистов, а последних в то время в округе

было великое множество. Это обстоятельство объяснило красноватый оттенок,

придаваемый жидкостям сделанной им посудой. Кладбищенский Старик заявил,

что, говоря о дереве от гробов, он не имел другого намерения, как

отделаться от мешавших ему детей. Но легче отнять доброе имя, чем его

возвратить. Дело Купера Климента все больше приходило в упадок, и он

окончил свои дни в нищете".


Глава I


ПРЕДВАРИТЕЛЬНАЯ


Среди заброшенных могил

Зачем все время бродит он?

Встревожить то, что гроб сокрыл?

Нарушить спящих вечный сон?


Лэнгхорн*

______________

* Стихотворные переводы, кроме особо оговоренных, выполнены

В.Давиденковой.


Большинству читателей - сказано в рукописи мистера Петтисона -

приходилось, конечно, не без удовольствия наблюдать веселую кутерьму,

которую в тихий час летнего вечера, расходясь после занятий, поднимают

деревенские школьники. Неуемная живость, свойственная детскому возрасту и с

таким трудом подавляемая в томительные часы учения, вдруг разражается,

словно взорвавшись, криками, пением и проказами маленьких сорванцов,

которые собираются на лужайке и, разбившись на группы, принимаются за свои

состязания. Но есть еще одна личность, которая в этот момент испытывает

облегчение; впрочем, ее чувства не так заметны стороннему наблюдателю и не

в такой мере способны вызвать его симпатию. Я имею в виду учителя, который,

оглушенный несмолкающим гулом голосов и задыхаясь в спертом воздухе

классной комнаты, непрерывно сражался весь день (один против целой оравы),

пресекая озорство, побуждая к труду безразличие, силясь просветить тупоумие

и укрощая упорство. Мысли его спутались и потускнели оттого, что он

выслушал сто раз подряд все тот же затверженный наизусть глупый урок, когда

единственное, что нарушало унылое однообразие, - это разнообразный вздор,

изрекаемый отвечающими. Даже цветы античного гения, доставлявшие столько

радости его одинокой фантазии, и они, казалось, увядали и блекли от

связанных с ними слез, ошибок и наказаний, так что не было такой эклоги

Вергилия или оды Горация, которая не сплелась бы в его представлении с

хмурым обликом или монотонным скандированием того или иного хнычущего

ученика. А если это постоянное напряжение умственных сил испытывает человек

хрупкого телосложения, наделенный душой, жаждущей более высокого поприща,

чем мучительство школьников, читатель сможет понять, хотя и весьма

отдаленно, какое великое облегчение голове, раскалывающейся от боли, и

нервам, издерганным многочасовым докучным трудом на ниве просвещения, -

одинокая прогулка в прохладе ясного летнего вечера.

Для меня эти блуждания вечерней порой были счастливейшими часами моей

несчастливой жизни, и если какой-нибудь благосклонный читатель найдет

удовольствие в чтении этого плода моих бессонных ночей, то да будет ему

известно, что план своей книги я обычно обдумывал в те мгновения, когда

отдых от изнурительного дневного труда и шума и безмятежность окружающего

склоняли мой дух к сочинительству.

Мое излюбленное место прогулок в эти часы золотого досуга - берега

небольшого ручья, который, "извиваясь по долу зеленого папоротника",

протекает перед сельской школою в Гэндерклю. На первой четверти мили мне

иногда приходится отвлекаться от своих размышлений, отвечая на приветствия

моих забредших в эти места питомцев - кто неловко расшаркивается, кто

сдергивает с головы шапчонку, - которые ловят в ручье форелей и всякую

мелюзгу или собирают вдоль его берегов тростник и полевые цветы. Но

забираться дальше упомянутого мной расстояния после захода солнца юные

удильщики не очень-то любят. Причина заключается в том, что чуть выше по

узкой долине, во впадине, как бы вырытой в крутом, поросшем вереском

склоне, расположено заброшенное, старое кладбище, и маленькие трусишки

боятся подходить к нему в сумерки. Для меня, напротив, это место полно

неизъяснимого очарования. Оно долгое время было излюбленной целью моих

прогулок, и, если мой добрый наставник и покровитель не забудет своего

обещания, оно станет (и, вероятно, довольно скоро) моим последним

прибежищем по завершении мною земного пути*.

______________

* Примечание мистера Джедедии Клейшботэма: "Свидетельством того, что я

свято исполнил свой долг по отношению к покойному и незабвенному другу,

может служить красивый надгробный камень, воздвигнутый мною на этом месте

за собственный счет с начертанными на нем именем и званием Питера

Петтисона, датой его рождения и погребения, а также перечислением его

достоинств, засвидетельствованных мною, его начальником и руководителем. -

Д.К.".


Здесь, как всегда на кладбище, испытываешь какое-то торжественное

благоговение, но к нему не примешивается ничего тягостного и неприятного,

неизменно ощущаемого при посещении других кладбищ. Уже много лет тут почти

не хоронят, и поднимающиеся над ровной поверхностью могильные холмики

покрыты тем же тонким ковром бархатистого дерна, что и все по соседству.

Памятники, которых всего семь или восемь, наполовину ушли в землю и поросли

мхом. Здесь нет ни одной свежей могилы, которая могла бы нарушить трезвую

ясность наших раздумий напоминанием о недавнем горе, нет и буйно

разросшейся сочной травы, навязывающей нам мысль о том, что она обязана

своей мрачной роскошью гниющим под нею, разлагающимся и омерзительным

останкам. Маргаритки, то здесь, то там выглядывающие из дерна, и

склоняющиеся над ними колокольчики получают свою чистую пищу от небесной

росы, и их цветение не вызывает в нас никаких отталкивающих и удручающих

представлений. Разумеется, здесь побывала смерть, и ее следы перед нами, но

с тех пор, как они отпечатались, прошло столько времени, что они

поистерлись и не внушают нам ужаса. Между теми, кто спит в этих могилах, и

нами, как подсказывает размышление, нет ничего общего, кроме того, что они

были некогда тем, чем теперь являемся мы, и если их прах растворился в

матери-земле и больше неотделим от нее, то такое же превращение

когда-нибудь постигнет и нас.

И хотя даже на самом позднем из этих скромных могильных камней мох

нарастал в течение четырех поколений, все же память о некоторых из тех, кто

спит под ними, благоговейно почитается и поныне. Правда, на самом большом и

для любителя старины наиболее интересном надгробии, где изображен

доблестный рыцарь со шлемом и щитом, закрывающим грудь, герб на щите

изгладило время, и несколько полустершихся букв, к удовольствию пытающегося

разобрать надпись, можно прочесть и как "Dns. Johan... de Hamel" и как

"Johan... de Lamel". Правда и то, что о другом памятнике, изобилующем

скульптурными украшениями - орнаментированным крестом, митрой и пасторским

посохом, - предание утверждает лишь то, что под ним погребен некий

безымянный епископ. Но зато на двух других находящихся рядом плитах можно

прочесть изложенную нескладной прозой и еще более нескладной поэзией

историю покоящихся под ними. Как говорят эпитафии, они были из гонимых

пресвитериан, судьба которых - одна из грустных страниц истории времен

Карла II и его преемника на престоле*. Возвращаясь после битвы у

Пентлендских холмов, горстка повстанцев подверглась в этой долине нападению

со стороны небольшого отряда королевских войск, и трое или четверо из них

были убиты в стычке или, попав в плен, расстреляны как мятежники,

захваченные с оружием в руках. Могилы этих жертв прелатизма все еще

почитаются крестьянами не в пример больше, чем самые богатые памятники.

Обращая на них внимание своих сыновей и рассказывая им о судьбе

страдальцев, они обыкновенно заканчивают следующим увещанием: если

потребуют обстоятельства, стоять насмерть, как их славные предки, за

священное дело гражданской и религиозной свободы.

______________

* Иаков VII, король шотландский, и он же Иаков II, король английский.

- Д.К.


Хотя я далеко не поклонник своеобразных воззрении, разделяемых теми,

кто называет себя последователями этих людей, чьи нетерпимость и узколобый

фанатизм поражают нас нисколько не меньше, чем их благочестивое рвение, все

же сказанное отнюдь не унижает памяти этих страдальцев, многие из которых

соединяли в себе независимость мысли Хемпдена с жаждой мученичества Хупера

и Лэтимера. Вместе с тем, справедливости ради, не следует забывать, что

многие из числа даже наиболее рьяных ненавистников и гонителей того, что в

их понимании было злонамеренным и мятежным духом этих несчастных

скитальцев, проявили, когда им пришлось пострадать за свои политические и

религиозные взгляды, такое же беззаветное и несокрушимое рвение, окрашенное

в этом случае рыцарской преданностью, тогда как у их противников оно было

окрашено республиканским энтузиазмом. Разбираясь в шотландском характере,

не раз отмечали, что свойственное ему упорство раскрывается отчетливее

всего, если встречает противодействие; тогда он напоминает клен их родных

гор, который не изменяет своей природе и не склоняется даже под

воздействием господствующих ветров, но, раскидывая ветви одинаково смело во

всех направлениях и не приспособляясь наветренной стороной к налетающим

шквалам, может быть сломан, однако никогда не сгибается. Само собой

разумеется, я изображаю своих соотечественников такими, какими их наблюдал.

Что касается уехавших за море, то я слышал, что там они стали податливее.

Но пора возвратиться к прерванному повествованию.

Как-то летним вечером, во время одной из моих описанных выше прогулок,

приближаясь к этой пустынной обители мертвых, я удивился, услыхав звуки,

непохожие на те, что обычно баюкали ее тишину, - на ласковое журчание ручья

и вздохи ветра в ветвях трех гигантских ясеней, поднимавшихся над погостом.

На этот раз я отчетливо услышал стук молотка и, признаюсь, испытал

некоторую тревогу: уж не ставят ли в долине ограду, о чем уже давно

помышляли двое землевладельцев, чьи земли разделял милый моему сердцу

ручей, чтобы заменить прямолинейным безобразием изящные извивы природной

межи*. Подойдя ближе, я с удовольствием обнаружил, что мои предположения

были ошибочны. На памятнике замученных пресвитериан сидел какой-то старик,

усердно углублявший резцом полуистершуюся надпись, которая торжественным

языком Писания возвещала вечное блаженство в удел убиенным и с подобающим

гневом возглашала анафему их убийцам. Седые волосы благочестивого труженика

прикрывала синяя шляпа необыкновенных размеров. Его одежду составляли

широкий, старомодного покроя кафтан, сшитый из грубошерстной ткани, носящей

название ходдингрей, и чаще всего употребляемый пожилыми крестьянами, такие

же штаны и жилет; и хотя этот костюм выглядел еще вполне сносно, все же на

нем были заметны отчетливые следы его долголетней службы. Все в заплатах,

но еще крепкие башмаки, украшенные гвоздями с широкими шляпками, и черные

суконные гетры дополняли его наряд. Невдалеке, меж могил, пощипывал травку

пони, его дорожный спутник крайне преклонного возраста, о чем явственно

говорили его необычайная белизна, костлявость и ввалившиеся глаза. Его

сбруя, отличавшаяся крайней простотой, состояла из уздечки, сплетенного из

конского волоса недоуздка и набитой соломой подушки, заменявших собою седло

и поводья. С шеи животного свешивалась холщовая сумка, предназначавшаяся,

видимо, для инструментов его хозяина и еще кое-каких вещей, которые он брал

с собою в дорогу. Хотя этого старика я видел впервые, все же, принимая во

внимание необычность его занятия и весь его облик, я тотчас же распознал в

нем благочестивого странника, рассказы о котором слышал не раз и которого

хорошо знали в разных частях Шотландии под прозвищем "Кладбищенский

Старик".

______________

* Считаю необходимым уведомить читателя, что эта межа между

соприкасающимися землями его милости владельца Гэндерклю и его милости

владельца Гюздаба должна была представлять собою пограничный вал наподобие

римского agger или, скорее, murus, то есть стену из диких камней без связи,

обложенную cespite viridi, или, говоря по-иному, дерном. Их милости

действительно повздорили из-за ничтожного клочка заболоченной земли,

расположенного близ небольшой заводи, именуемой Бедролс-Байлд; дело после

многолетнего разбирательства местными судьями было переправлено затем в

столичный город Лондон на рассмотрение коронного суда, где оно, так

сказать, adhuc in pendente (и посейчас не закончено - лат.). - Д.К.


Откуда этот человек родом и каково его настоящее имя, я так и не

выяснил; даже побуждения, заставившие его уйти из дому и предпочесть

кочевой образ жизни оседлому, известны мне лишь в самых общих чертах. По

мнению большинства, он был уроженцем не то графства Дамфриз, не то Гэллоуэя

и происходил от тех самых приверженцев ковенанта, подвиги и страдания

которых были излюбленной темой его рассказов. Сообщают, что когда-то он

держал небольшую ферму на пустоши, но то ли вследствие понесенных на ней

убытков, то ли из-за семейных раздоров уже давно от нее отказался, как

отказался, впрочем, от каких бы то ни было заработков. Говоря языком

Писания, он покинул дом, кров и родных и скитался по самый день своей

смерти, то есть что-то около тридцати лет.

В течение всего этого времени благочестивый паломник-энтузиаст

непрерывно кочевал по стране, взяв себе за правило ежегодно навещать могилы

несчастных пресвитериан, погибших в схватках с врагом или от руки палача в

царствование двух последних монархов из дома Стюартов. Эти могилы особенно

многочисленны в западных округах - Эйре, Гэллоуэе и графстве Дамфриз, но их

можно увидеть и в других областях Шотландии - повсюду, где гонимые пуритане

пали в боях или были казнены военной и гражданской властями. Их надгробия

нередко в стороне от человеческого жилья, посреди диких пустошей и

торфяников, куда, скрываясь от преследований, уходили эти скитальцы. Но,

где бы эти могилы ни находились, они обязательно ежегодно навещались

Кладбищенским Стариком, по мере того как его маршрут предоставлял ему эту

возможность. И охотники на тетеревов порою встречали его, к своему

изумлению, в самых глухих горных ущельях, возле серых могильных плит, над

которыми он усердно трудился, счищая с них мох, подновляя своим резцом

полуистершиеся надписи и восстанавливая эмблемы смерти - обычные украшения

этих незатейливых памятников. Глубоко искренняя, хотя и своеобразная

набожность заставила этого старого человека отдать годы жизни бескорыстному

служению памяти павших воинов церкви. На свое дело он смотрел как на

выполнение священного долга и считал, что, возрождая для взоров потомков

пришедшие в упадок надгробия - эти символы религиозного рвения и

подвижничества их предков, - он как бы поддерживает огонь маяка, который

должен напоминать будущим поколениям, чтобы они стояли за веру не щадя

живота своего.

Этот неутомимый старый паломник, видимо, никогда не нуждался в

денежной помощи и, насколько известно, наотрез от нее отказывался. Правда,

его потребности были очень невелики, и к тому же, куда бы ему ни доводилось

попасть, для него всегда бывал открыт дом какого-нибудь камеронца, его

единоверца по секте, или другого истинно религиозного человека. За

почтительное гостеприимство, которое ему повсюду оказывали, он неизменно

расплачивался приведением в порядок надгробий (если таковые имелись) членов

семьи или предков своего хозяина. И так как странника постоянно видели за

этим благочестивым занятием где-нибудь на деревенском кладбище или

заставали склонившимся над одинокой, полускрытой вереском могильной плитой

с молотком, которым он ударял по резцу, пугая тетеревов и ржанок, тогда как

его белый от старости пони пасся где-нибудь рядом, люди из-за его

постоянного общения с мертвыми дали ему прозвище "Кладбищенский Старик".

Характеру такого человека должна быть чужда, как представляется, даже

безобидная жизнерадостность. Однако среди людей, разделявших его

религиозные убеждения, он слыл человекам веселого нрава. Потомков гонителей

его веры и всех, кого он подозревал в приверженности к тем же религиозным

взглядам, а также безбожников, нередко пристававших к нему со своим

зубоскальством, он именовал не иначе как исчадьем ехидны. В беседе со всеми

другими он соблюдал важность и уснащал свою речь нравоучениями, не

лишенными налета суровости. Впрочем, как утверждают, он никогда не выходил

из себя, разве только один-единственный раз, когда какой-то негодник

мальчишка отбил камнем нос у того херувима, над восстановлением которого

старик в то время трудился. Вообще говоря, я берегу розгу и не следую тому

правилу царя Соломона, за которое школьники едва ли могут быть ему

благодарны, но в данном случае и я, надо полагать, показал бы, что не

испытываю ненависти к ребенку. Но пора вернуться к рассказу об

обстоятельствах, при которых состоялась моя первая встреча с этим

интереснейшим энтузиастом.

Подойдя к Кладбищенскому Старику и почтительно извинившись, что

нарушаю его труды, я не преминул отдать дань почтения его возрасту и

убеждениям. Старик отложил резец, которым работал, вынул очки, протер их и,

водрузив на нос, с подобающею учтивостью ответил на мое обращение.

Ободренный его любезностью, я стал расспрашивать о страдальцах, памятником

которым он тогда занимался. Говорить о подвигах ковенантеров было для него

истинным наслаждением, подновлять их могилы - делом всей его жизни. Он

принялся подробно выкладывать все собранные им на этот счет сведения об их

войнах, об их скитаниях. Можно было подумать, что он их современник и

своими глазами видел события, о которых рассказывает; он настолько проникся

их чувствами и мыслями, что повествование его было обстоятельно, как

рассказ очевидца.

- Мы, - сказал он, воодушевляясь, - мы единственные настоящие виги.

Следуя за тем, кому принадлежит царство мира сего, люди, помышлявшие лишь о

земном, присвоили себе это победоносное имя. Но кто из них просидел бы

шесть часов сряду на сыром склоне холма, чтобы выслушать проповедь слова

Божия? И часу, готов поручиться, было бы с них довольно! Да, они нисколько

не лучше тех, кто не стыдится носить имя наших гонителей, кровожадных тори!

Все они себялюбцы, алчущие богатств, власти, мирской суеты, предавшие

забвению все, что было сделано и достигнуто отважными и могучими, шедшими

на приступ в день великого гнева. И не приходится удивляться, что они

трясутся от страха, как бы не свершилось возвещенное устами достопочтенного

мистера Пидена (это бесценный слуга Господний, и всякое слово его

исполнилось), предсказавшего, что мусью французы вскоре наводнят долины

Эйра и хижины Гэллоуэя, как горцы в тысяча шестьсот семьдесят седьмом году.

А теперь они хватаются за луки и копья, тогда как им только и остается, что

оплакивать свою грешную землю и попранный ковенант.

Я не стал оспаривать его странные взгляды и дал старику успокоиться;

затем, загоревшись желанием продолжить беседу с этим любопытнейшим

человеком, я убедил его воспользоваться радушным гостеприимством, которое

мистер Клейшботэм охотно оказывал всякому, кто в нем нуждался. По пути к

дому учителя мы завернули в трактир Уоллеса, где в этот вечерний час всегда

можно было застать моего покровителя. После вежливого обмена приветствиями

Кладбищенский Старик с трудом сдался на уговоры своего будущего

квартирохозяина разделить с ним компанию и пропустить стаканчик спиртного,

причем он согласился на это лишь при условии, что ему будет позволено

произнести подобающий тост; предпослав ему молитву минут на пять, он с

непокрытой головой, возведя к небу глаза, осушил свой стакан в память тех

героев пресвитерианской церкви, которые первыми подняли в горах ее знамя.

Никакие увещания не могли его убедить продлить это пиршество и снизойти

хотя бы ко второй чарочке, и мой покровитель повел его к себе в дом и

устроил в "Келье Пророка", как ему было угодно называть комнатку, в которой

есть запасная кровать и которая часто служит приютом неимущему путнику*.

______________

* Здесь мистер Петтисон мог бы добавить: и имущему также, ибо -

благодарение моей счастливой звезде - с тех пор и великие мира сего не раз

находили пристанище в моем скромном жилище. И пока у меня в доме жила

служанка Дороти, девушка веселого нрава и приятной наружности, его милость

владелец поместья Смекоу по дороге в столицу и на обратном пути благоволил

предпочитать мою "Келью Пророка" даже спальне песочного цвета с кроватью

под балдахином в трактире Уоллеса, а также осушать у меня чарку-другую,

чтобы, как он говаривал в шутку, освоиться с новосельем, но в

действительности чтобы скоротать со мной вечерок. - Д.К.


На следующий день я попрощался с Кладбищенским Стариком, растроганным,

видимо, тем неослабным вниманием, которым я старался его окружить и с

которым слушал его рассказы. Взобравшись не без труда на старого белого

пони, он взял меня за руку и сказал: "Да пребудет с вами, молодой человек,

благословенье Господне! Часы мои подобны колосьям, поспевшим для жатвы,

тогда как дни ваши - еще весенние дни, и все же вы, может статься, попадете

в закрома смерти прежде, чем придет мой черед, ибо коса ее скашивает зеленя

так же часто, как и то, что созрело; и к тому же на ваших щеках румянец,

под которым порою так же, как и в нераспустившейся розе, таится точащий

изнутри червь. Поэтому трудитесь, как тот, кто не ведает, когда его

призовет Господь. И если на мою долю выпадет возвратиться в эту деревню

после того, как вы отойдете в уготованное вам место, эти старые,

изборожденные морщинами руки соорудят над вашей могилой надгробие, дабы имя

ваше не изникло среди людей".

Поблагодарив Кладбищенского Старика за его добрые побуждения и

намерения, я подумал о том, что, быть может, вскоре и в самом деле

потребуется его дружеская услуга, и тяжко вздохнул - полагаю, не от жалости

к самому себе, а из покорности воле Божьей. Он, вероятно, нисколько не

ошибался, считая, что течение моей жизни может оборваться в дни моей

молодости, но он все же преувеличивал длительность оставшегося ему земного

пути. Вот уже несколько лет, как он перестал появляться в местах, которые

всегда посещал, и могильные плиты, подновлять кои было делом всей его

жизни, опять начали зарастать мхом и лишайником. Свое земное поприще он

окончил в начале нынешнего столетия. Его нашли на большой дороге близ

Локерби в Дамфризшире в совершенном изнеможении и при последнем издыхании.

Старый белый пони, его постоянный товарищ и спутник, стоял возле своего

умирающего хозяина. На покойном были обнаружены кое-какие деньги, впрочем,

достаточные для приличных похорон, и это доказывает, что его смерть не была

ни насильственной, ни последовавшей от чрезмерных лишений. Простой народ и

посейчас благоговейно хранит память о нем, и многие держатся того мнения,

что надгробные плиты, которых касалась его рука, никогда больше не будут

нуждаться в резце. Мало того, они утверждают, что надписи на надгробиях,

упоминающие об обстоятельствах, при которых были убиты эти мученики за

веру, а также их имена читаются после кончины Кладбищенского Старика так же

отчетливо, как и при его жизни, тогда как имена гонителей, высеченные на

тех же надгробиях, совершенно изгладились. Едва ли нужно указывать, что эти

толки - плод досужего воображения и что со дня смерти благочестивого

странника памятники, бывшие предметом его заботы, как и все творения рук

человеческих, быстро ветшают и превращаются в прах.

Мои читатели, разумеется, понимают, что, включив в это сжатое

повествование многочисленные истории, которые мне удалось узнать от

Кладбищенского Старика, я не стал воспроизводить ни его стиля, ни его

мыслей, ни даже тех или иных сообщенных им фактов, явно искаженных его

сектантскими предрассудками. Я постарался проверить их подлинность и

восстановить истину и с этою целью собрал достоверные сведения, добытые

мною у представителей обеих сторон.

Что касается пресвитериан, то я расспрашивал тех фермеров западных

округов, которые, проживая на пустошах, то ли благодаря доброте владельцев

арендуемой ими земли, то ли как-нибудь иначе сумели сохранить за собой при

последнем всеобщем переделе земельной собственности те самые пастбища, где

их предки пасли своих овец и быков. Должен сознаться, я только недавно

понял, как мало может дать этот источник. В поисках дополнительных сведении

я обратился к тем скромным, вечно кочующим людям, которых щепетильная

вежливость наших предков именовала странствующими торговцами, а мы,

применяясь как в этом, так и в более важных вопросах ко вкусам и

склонностям наших более богатых соседей, стали называть коробейниками или

разносчиками. Многими добавлениями и пояснениями к рассказам Кладбищенского

Старика, совсем во вкусе и духе последнего, я также обязан деревенским

ткачам, обычно странствующим по стране в надежде сбыть плоды своих зимних

трудов, и особенно бродячим портным, которые благодаря своему, так сказать,

сидячему ремеслу и необходимости временно проживать, занимаясь своею

работой, в разных местах, в семьях, прибегающих к их услугам, являются

хранителями сельских преданий.

Гораздо труднее было разыскать материалы, которые помогли бы очистить

эти кладези народных преданий от пропитавших их насквозь предубежденности и

пристрастности, без чего было бы невозможно нарисовать правдивую во всех

отношениях картину нравов этой злосчастной эпохи и воздать должное доблести

обеих сторон. Впрочем, я смог сопоставить рассказы Кладбищенского Старика и

его друзей-камеронцев с сообщениями потомков нескольких старинных и

почтенных родов; низведенные силою обстоятельств до весьма незавидной

жизненной доли, они все же горделиво оглядываются на те времена, когда их

предки сражались и погибали за дело изгнанного дома Стюартов. Я даже могу

похвалиться, что между моими осведомителями были и важные духовные лица,

ибо несколько неприсягнувших священников, авторитет и доходы которых, равно

как и их апостолический чин, таковы, что им мог бы позавидовать злейший

ненавистник епископства, соблаговолили за скромной трапезою в трактире

Уоллеса снабдить меня сведениями, дополнившими и уточнившими то, что я

узнал от других. Добавлю, что в наших краях проживает несколько

землевладельцев, которые не очень-то стыдятся того, что их отцы служили в

карательных отрядах Эрлшелла и Клеверхауза, хотя, говоря об этом, и

пожимают плечами. Я также сумел собрать немало весьма ценных сведений и от

егерей только что упомянутых джентльменов - в знатных домах эта должность

чаще всякой другой становилась наследственной.

В общем, у меня едва ли есть основания опасаться, что, описывая

влияние, которое оказывали противостоявшие друг другу воззрения на хороших

и дурных людей той эпохи, я магу в наши дни быть заподозренным в

сознательном оскорблении или очернении одной из сторон. Хотя воспоминания о

перенесенных в прошлом обидах, ультрароялизм, презрение и ненависть

противников породили жестокость и произвол одной из враждующих партий,

вместе с тем едва ли можно отрицать, что рвение к дому Господню если и не

поглотило ковенантеров до конца, то по меньшей мере, перефразируя слова

Драйдена, уничтожило добрую долю их верноподданнических чувств, здравого

смысла и воспитанности. Мы можем с уверенностью сказать, что души отважных

и искренних, принадлежавших к той и другой партии, долгие годы взирали с

небес, как в этой юдоли тьмы, крови и слез извращаются их идеи, порождая

взаимную ненависть и вражду. Мир их памяти! Будем же думать о них не иначе,

чем думает об умершем отце, умоляя о том же своего господина, героиня нашей

единственной шотландской трагедии:


О, не тревожьте прах своих отцов!

Неумолимый гнев был их виною,

И тяжким было искупленье их.






оставить комментарий
страница1/8
Начало формы<> <> Конец формы<> <><><> <>Вальтер
Дата21.09.2011
Размер7,86 Mb.
ТипРеферат, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх