Русская Философия Владимир мартынов пестрые прутья Иакова Частный взгляд на картину всеобщего праздника жизни Москва 2009 icon

Русская Философия Владимир мартынов пестрые прутья Иакова Частный взгляд на картину всеобщего праздника жизни Москва 2009


Смотрите также:
А. В. Мартынов философия жизни...
С. В. Полякова клавдий элиан и его "пёстрые рассказы"...
1. Философия, её роль в жизни человека...
Задачи и упражнения москва  2009 Балашов Л. Е. Философия...
Рабочая учебная программа по дисциплине «Философия» для направления 031400 специальности 031401...
Н. А. Бадрединова, В. Г. Сазонов, Н. А. Харитонова...
Басов, С. А. Казенная судьба публичной библиотеки (частный взгляд на общую проблему) / С. А...
Русская Хазария...
Русская философия сложный и многогранный процесс...
Учебник по аналитической философии...
Программа конференции 12 мая 2009 г с 11-00 до 18-00 Вступительное слово...
Программа вступительного экзамена по философии философия и жизненный мир человека...



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   44
вернуться в начало


и, когда все засмеялись, Пригов внезапно понял, что любой язык,
который стремится к господству, порождается раковой опухолью
власти и превращается в орудие подавления. Продолжая мысль
Пригова, можно сказать, что фраза «Пушкин — наше всё» звучит
совершенно по-разному в зависимости от времени ее произнесения.
В эпоху бронзового века она звучит совсем не так, как звучала в
эпоху золотого века. Когда в середине XIX века ее произнес Апол-
лон Григорьев, она имела один смысл, а когда в 30-е годы XX века
эта же фраза звучала с трибуны съезда писателей, то она имела
уже совсем другой смысл — она являлась смертным приговором
для Введенского, Хармса, Клюева, Мандельштама и всех тех, кто не
подходил под это «всё». Действительно, там, где «Пушкин — наше
всё», в условиях тоталитарного режима, не может быть ничего ино-
го — ему просто нет места. Может быть, единственно возможное
место для иного — это старый чемодан, хранящийся под кроватью
в коммунальной квартире блокадного Ленинграда.

Начало железного века русской литературы ознаменовано ра-
зоблачением культа личности Сталина, а начавшаяся после этого
хрущевская «оттепель» в какой-то момент породила иллюзию воз-
никновения новой литературой ситуации, в которой уже нет офи-
циальной и неофициальной, репрессирующей и репрессируемой
литературы, но есть единое литературное пространство, существо-
вавшее некогда в эпоху золотого и серебряного веков. Эта иллюзия
вызывала крайнее воодушевление и побуждала огромное количест-
во людей, затаив дыхание, слушать стихи Евтушенко, Вознесенско-
го и Ахмадулиной, взахлеб читать повести Аксенова и самозабвен-
но подпевать Окуджаве. Однако на поверку эта ситуация оказалась
всего лишь слабым воспроизведением уже давно существующих
моделей и уже давно отработанных литературных жестов. К тому
же, в отличие от подлинности моделей и жестов серебряного века,
модели и жесты эпохи «оттепели» таили в себе какую-то «нена-
стоящесть» и «неподлинность». Это было связано с тем, что сло-
жившаяся литературная ситуация представляла собой всего лишь
игру дозволенного с недозволенным, в которой дозволенное с не-
дозволенным заигрывали друг с другом, в результате чего в рамках
дозволенного мог возникнуть разговор о недозволенном. Каждый
мало-мальски заметный автор того времени, каждый мало-мальски
заметный текст был как бы наполовину официальным, а наполови-
ну неофициальным, наполовину разрешенным, а наполовину за-
прещенным, и эта половинчатость после десятилетий тоталитарно-
го пресса на какой-то момент могла показаться новым явлением


литературной истины. Однако все очень скоро вернулось на «круги
своя»: начались литературные процессы, Солженицын и Бродский
были отправлены за границу, а Евтушенко, Вознесенский и Рожде-
ственский стали новой литературной номенклатурой. В этот момент
могло показаться, что эпоха железного века так и не сформирует
свой собственный тип взаимоотношений автора, текста и социума и
что ее отличительной особенностью будет являться использование
и воспроизведение уже давно существующих типов взаимоотноше-
ний, т. е., другими словами, могло показаться, что отличительной
особенностью эпохи железного века является именно неспособ-
ность к созданию собственной текстовой парадигмы. Однако новый
тип взаимоотношений автора текста и социума все же дал о себе
знать, и формулирован он был уже в середине 1970-х годов в кругу
московского концептуализма и соцарта.

Мне кажется, что основным побудительным мотивом, привед-
шим к возникновению новой текстовой парадигмы и нового типа
взаимоотношений автора, текста и социума, явилось тотальное не-
доверие к прямому высказыванию, причем к любому прямому вы-
сказыванию, будь то «официальное» высказывание или высказыва-
ние неофициальное — диссидентское. Вообще содержание выска-
зывания перестает представлять какой бы то ни было интерес, и
все внимание начинает концентрироваться на том, каким именно
образом высказывание становится возможным и на каком основа-
нии оно возникает. Таким образом, предельно упрощая проблему,
можно сказать, что практика московского концептуализма пред-
ставляла собой критику прямого высказывания. Эта критика прини-
мала разные формы у Пригова, Сорокина и Рубинштейна, но суть ее
всегда сводилась к одному — к пресечению властных претензий
языка и к нейтрализации репрессивных механизмов, действующих в
каждом тексте, содержащем прямое высказывание. Если в авангар-
дистском типе взаимоотношений автора, текста и социума автор
репрессировал социум при помощи своего текста, а в эпоху бронзо-
вого века автор вместе со своим текстом подвергался репрессиям
со стороны социума, то в эпоху железного века московским концеп-
туалистам удалось сделать наглядной работу репрессивных меха-
низмов, порождающих прямое высказывание, в результате чего
были нейтрализованы властные претензии и текста и социума. Ста-
ло ясно, что эти претензии самым непосредственным образом свя-
заны с верой в метанаррации, или с верой в великие рассказы. Ут-
рата веры в великие рассказы означает не столько утрату веры в те
великие, непреходящие ценности, о которых повествуют великие


рассказы, сколько утрату веры в сам принцип рассказа, в принцип
повествования. Любое прямое, т. е. не осознающее само себя, не
саморефлексирующее высказывание является потенциальным ве-
ликим рассказом. В творчестве Пригова, Рубинштейна и Сорокина
высказывание осознает само себя как высказывание и текст осоз-
нает сам себя как текст, но такое самоосознание высказывания и
текста делает невозможным возникновение не только любого пря-
мого высказывания и текста, но превращает в нечто ненужное лю-
бую последующую текстовую саморефлексию. Поскольку же текст и
высказывание есть то, из чего возникает литература, то все выше-
сказанное означает, что литература перестает быть чем-то необхо-
димым и превращается в некий род entertainment'a. Все это позво-
ляет утверждать, что с определенного момента литература пере-
стает быть живым смыслообразующим пространством, порождаю-
щим литературные тексты, и превращается в некую культурную ру-
тину, производящую лишь симулякры литературных текстов. И хотя
после этого момента тексты отнюдь не перестают создаваться и по-
требляться, что неизбежно порождает видимость наполненной и
активной литературной жизни, именно этот момент я связывают с
концом времени литературы — в этом заключается одна из осново-
полагающих мыслей предполагаемой книги, которую я так никогда
и не напишу.

***

Я понимаю, что все только что сказанное может вызвать массу
возражений, и поэтому в книге «Конец времени русской литерату-
ры» я должен был бы уделить немало места для их разбора. Одна-
ко поскольку я все же не пишу эту книгу, но только пересказываю
ее содержание, то ограничусь лишь краткими замечаниями по по-
воду некоторых из этих возражений.

Первое возражение связано с глубокой верой в некое вечное
существование литературы. В этой связи любопытно привести один
пассаж из только что вышедшей книги Афанасьева «Что такое му-
зыка?». Упоминая о «занимательных» книгах Перельмана, в кото-
рых рассказывалось, в частности, о бесконечных возможностях ме-
лодической комбинаторики, Афанасьев как бы мимоходом замеча-
ет: «О бесконечности литературы Перельман не пишет лишь пото-
му, что это всем очевидно». Мне бы очень хотелось разделить с
Афанасьевым эту всеобщую самоочевидность, однако я не вполне
готов к этому и могу лишь предположить, на чем может быть осно-
вана такая очевидность. Мне кажется, она основана на представле-





оставить комментарий
страница4/44
Дата21.09.2011
Размер2,06 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   44
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2014
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх