Что мне наконец-то позволено написать отчет о том деле, которое в определенном отношении можно считать вершиной карьеры моего друга icon

Что мне наконец-то позволено написать отчет о том деле, которое в определенном отношении можно считать вершиной карьеры моего друга


Смотрите также:
Приходилось мне писать обзоры вопросов, будучи игроком, редактором и членом иж. Наконец...
ИС..ПО..ВЕДАНИЕ РОДЯНИНА...
Сказка Слово
Меня зовут Максим Каммерер. Мне восемьдесят девять лет...
Г. С. Ландсберг родился 10(22) января 1890 года на севере России, в Вологде. Отец его...
Е. И. Дмитриева Переписка с М. А. Волошиным...
Здоровьесберегающие технологии на уроках английского языка...
А. С. Пушкин Сказка ложь, да в ней намёк, добрым молодцам урок...
Муниципальное общеобразовательное...
Доклад В. Н. Моргуна, депутата Законодательного собрания Красноярского края...
Юлий Буркин, писатель-фантаст, лауреат премий «Странник» и «Урания»...
Стругацкий - Волны гасят ветер...



Загрузка...
страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26
скачать
Артур Конан Дойл. Знатный клиент


---------------------------------------------------------------

© Перевод А. Башкировой, А. Левенко(scorpy82@starnet.ru), А. Шарова

---------------------------------------------------------------


-- Теперь это никому не повредит, -- так ответил мне

Шерлок Холмс, когда я в десятый раз за десять лет попросил у

него разрешения обнародовать нижеследующее повествование. Так

что мне наконец-то позволено написать отчет о том деле, которое

в определенном отношении можно считать вершиной карьеры моего

друга.

Турецкая баня -- наша с Холмсом слабость. Я не раз

замечал, что именно там, в приятной истоме дымной парилки, мой

друг становился менее замкнутым и более человечным, нежели где

бы то ни было. На верхнем этаже бань на Нортумберленд-авеню

есть укромный уголок, в котором стоят рядышком две кушетки. На

них-то мы и лежали 3 сентября 1902 года, в день, с которого

начинается мое повествование. Я спросил Холмса, нет ли у него

сейчас какого-нибудь интересного дела. Вместо ответа он вытащил

из-под простынок, в которые был запакован, худую нервную руку и

извлек из внутреннего кармана висевшего рядом пальто какой-то

конверт.

-- Либо это написал суетящийся по пустякам напыщенный

болван, либо речь идет о жизни и смерти, -- сказал он, вручая

мне письмо. -- Я знаю не больше, чем сказано в этом послании.

Записка была отправлена из Карлтон-клаб вчера вечером. Вот

что я прочел:

"Сэр Джеймс Дэймри с поклоном сообщает мистеру Шерлоку

Холмсу, что посетит его завтра в половине пятого пополудни. Сэр

Джеймс просит сообщить, что дело, которое он желал бы обсудить

с мистером Холмсом, крайне щекотливое и важное. Поэтому он

уверен, что мистер Холмс приложит все усилия к тому, чтобы

встреча состоялась, и подтвердит это телефонным звонком в

Карлтон-клаб".

-- Излишне говорить, что я позвонил и подтвердил, Уотсон,

-- произнес Холмс, когда я вернул ему листок. -- Вы знаете

что-нибудь про этого Дэймри?

-- Только одно: в свете это имя известно как имя

дворянина.

-- Что ж, я могу рассказать вам больше. Дэймри слывет

докой по улаживанию щекотливых делишек, таких, которые не

должны попадать в газеты. Возможно, вы помните его переговоры с

сэром Джорджем Льюисом по вопросу о завещании Хаммерфорда. Это

человек света, с природной склонностью к дипломатии, и поэтому

я могу надеяться, что дело не обернется ложным следом и что ему

действительно нужна наша помощь.

-- Наша?

-- Ну, если вы будете настолько любезны, Уотсон.

-- Был бы польщен...

-- В таком случае время вам известно: половина пятого. А

пока можем выкинуть это дело из головы.

Я тогда жил в своей квартире на улице Королевы Анны, но

явился на Бейкер-стрит до назначенного часа. Ровно в половине

пятого доложили о прибытии полковника сэра Джеймса Дэймри. Вряд

ли так уж необходимо описывать его наружность: многие помнят

этого крупного, грубовато-добродушного и честного человека, его

широкое, чисто выбритое лицо и в особенности голос -- приятный

и сочный. Серые ирландские глаза его излучали искренность,

добрая усмешка играла на живых улыбчивых губах. Цилиндр с

блестками, черный сюртук, каждый предмет одежды -- от жемчужной

булавки в черном атласном галстуке до бледно-лиловых, идеально

надраенных туфель -- говорил о дотошной изысканности, которой

славился полковник. Этот грузный и уверенный в себе аристократ

заполнил собой всю нашу маленькую комнату.

-- Разумеется, я был готов застать здесь доктора Уотсона,

-- с изящным поклоном заметил он. -- Нам может понадобиться его

помощь, поскольку на этот раз, мистер Холмс, речь идет о

человеке, для которого насилие -- привычное дело и который не

останавливается буквально ни перед чем. Я бы даже сказал, что

более опасного человека в Европе не сыскать.

-- У меня уже было несколько противников, к которым

применимы эти лестные слова, -- с улыбкой ответил Холмс. -- Вы

не курите? В таком случае позвольте мне раскурить мою трубку.

Если этот ваш человек более опасен, чем покойный профессор

Мориарти или ныне здравствующий полковник Себастьян Моран,

значит, с ним действительно стоит познакомиться. Могу я

спросить, как его зовут?

-- Вы когда-нибудь слышали о бароне Грюнере?

-- Вы имеете в виду австрийского убийцу?

Полковник Дэймри со смехом всплеснул руками, затянутыми в

лайковые перчатки.

-- Все-то вам известно, мистер Холмс! Чудеса, да и только!

Значит, вы уже составили о нем мнение как об убийце?

-- В интересах дела я внимательно слежу за уголовной

хроникой Континента. Кто же усомнится в виновности этого

человека, ознакомившись с отчетом о пражских событиях? Его

спасла чисто формальная юридическая зацепка да еще

подозрительная смерть одного из свидетелей. А так называемый

"несчастный случай" на Шплюгенском перевале? Он убил свою жену,

я так же уверен в этом, как если бы видел все собственными

глазами. О его приезде в Англию мне тоже известно, и я

предчувствовал, что рано или поздно он загрузит меня

какой-нибудь работенкой! Ну-с, что же натворит барон Грюнер? Не

думаю, чтобы речь шла о той давней трагедии, вновь выплывшей на

свет.

-- Нет, дело гораздо серьезнее. Воздать за преступление,

конечно, важно, однако куда важнее предотвратить его. Это

ужасно, мистер Холмс: видеть, как прямо на глазах готовится

зверское злодеяние, со всей ясностью сознавать, к чему оно

приведет, и не иметь при этом ни малейшей возможности отвести

беду. Дано ли человеку оказаться в более тяжелом положении?

-- Вероятно, нет.

-- Значит, вы с сочувствием отнесетесь к клиенту, в

интересах которого я действую.

-- Я не думал, что вы -- лишь посредник. Кто же главное

действующее лицо?

-- Мистер Холмс, я вынужден просить вас не настаивать на

ответе. Для меня крайне важно иметь возможность заверить этого

человека, что его сиятельное имя ни в коем случае не будет

упомянуто в связи с делом. Им движут в высшей степени

достойные, рыцарские побуждения, но он предпочел бы не

открываться. Излишне говорить, господа, что ваши гонорары

гарантированы и что вам предоставляется полная свобода

действий. А имя клиента, я уверен, не имеет большого значения,

не правда ли?

-- Мне очень жаль, -- ответил Холмс, -- но я привык иметь

в деле только одну тайну. Две чреваты слишком большой

путаницей. Боюсь, сэр Джеймс, что мне придется отказаться от

каких бы то ни было действий.

Наш посетитель очень смутился. На его крупное подвижное

лицо легла тень досады и разочарования.

-- Вряд ли вы сознаете, к чему приведет ваш отказ, мистер

Холмс, -- сказал он. -- Вы ставите меня в крайне

затруднительное положение, поскольку я уверен, что вы с

гордостью возьметесь за дело, если я изложу вам факты, и в то

же время обещание, которое я дал, не позволяет мне открыться до

конца. Разрешите, по крайней мере, рассказать вам то, что я

могу рассказать.

-- Разумеется, если при этом я не беру на себя никаких

обязательств.

-- Само собой. Начнем с того, что вы, конечно же,

наслышаны о генерале де Мервиле.

-- Прославившем себя под Хайбером? Да, я слышал о нем.

-- У него есть дочь, Виолетта де Мервиль, юная, богатая,

красивая, образованная. Женщина изумительная во всех

отношениях. Вот ее-то, милую, простодушную девочку, мы и хотим

вырвать из лап изверга.

-- Значит, барон Грюнер имеет над ней какую-то власть?

-- Самую сильную власть, какую только может иметь над

женщиной, -- власть любви. Как вы, вероятно, слышали, этот

человек необычайно хорош собой. Манеры его обворожительны,

голос нежен. Да еще этот налет романтической таинственности,

который так привлекает женщин... Говорят, что перед ним не

устоит ни одна из них, и он пользуется этим обстоятельством с

большой выгодой для себя.

-- Но как могло случиться, что такой человек вдруг

познакомился с дамой, занимающей столь высокое положение в

обществе, с мисс Виолеттой де Мервиль?

-- Это произошло во время прогулки на яхте по Средиземному

морю. В компанию вошли лишь избранные. Они сами оплатили

поездку. Устроители слишком поздно осознали истинную сущность

барона. Этот злодей начал увиваться за дамой и так преуспел,

что окончательно и бесповоротно пленил ее сердце. Сказать, что

она его любит, -- значит почти ничего не сказать. Она сходит по

нему с ума, она бредит им. Для нее на нем весь свет клином

сошелся. Попробуйте при ней сказать о нем хоть одно дурное

слово! Чего мы только не делали, чтобы излечить ее от этого

безумия, -- все впустую. Короче говоря, через месяц она

собирается выйти за него замуж, и трудно сказать, как удержать

ее от этого шага: она совершеннолетняя и обладает железной

волей.

-- Ей известно об австрийском происшествии?

-- Хитрая бестия! Он рассказал ей обо всех гнусных

скандалах, в которых был замешан в прошлом и которые стали

достоянием гласности, причем в рассказах этих он неизменно

выставлял себя невинным мучеником. Она безоговорочно приняла

его версии и не желает слушать ничего другого.

-- Боже мой! Однако вы невольно выдали нам имя вашего

клиента. Это, конечно же, генерал де Мервиль.

Наш гость заерзал на стуле.

-- Я мог бы обмануть вас, сказав, что это так, мистер

Холмс. Но ведь это было бы ложью. Де Мервиль -- сломленный

человек. Некогда крепкий солдат теперь полностью деморализован,

и всему виной самообладание, которое ни разу не изменило ему на

поле брани, и превратился в немощного трясущегося старца,

совершенно неспособного противостоять натиску такого сильного и

блистательного мошенника, как этот австриец. Так или иначе, мой

клиент -- старый друг генерала, долгие годы близко знавший его,

по-отечески заботившийся о девушке еще в те времена, когда она

носила короткие платьица. Видеть, как дело движется к

трагической развязке, и не попытаться предотвратить ее -- это

выше его сил. Предложение призвать на помощь вас исходило от

моего клиента, ибо задействовать Скотленд-Ярд невозможно.

Однако клиент никоим образом не должен быть лично причастен к

делу -- это, как я уже говорил, непременное условие. Я не

сомневаюсь, мистер Холмс, что при ваших огромных возможностях

вы с легкостью узнаете, кто он. Хотя бы проследив за мной. Но я

прошу вас как честного человека воздержаться от такого рода

действий и не нарушать его инкогнито.

Холмс капризно усмехнулся.

-- Думается, я могу твердо обещать вам это, -- ответил он.

-- Добавлю также, что ваше дело заинтересовало меня, и я готов

им заняться. Как мне держать с вами связь?

-- В Карлтон-клаб скажут, где я. В экстренных случаях

звоните по домашнему телефону Эйч, Эйч, 31.

Холмс записал номер. Он сидел, положив на колени раскрытую

записную книжку и продолжая улыбаться.

-- Назовите, пожалуйста, теперешний адрес барона.

-- Вернон-Лодж, возле Кингстона. Дом большой. Барон

нажился на каких-то довольно темных махинациях. Теперь он

богач, и это, естественно, превращает его в еще более опасного

противника.

-- А сейчас он дома?

-- Да.

-- Не могли бы вы сообщить мне еще какие-нибудь сведения

об этом человеке вдобавок к уже сказанному?

-- Вкусы у него дорогостоящие. Любитель лошадей. Одно

время участвовал в поло в Хэрлингеме, но был вынужден бросить

это дело, когда поднялась шумиха вокруг пражских событий.

Собирает книги и картины. Довольно артистичная натура. Кажется,

барон слывет признанным знатоком китайской керамики и написал о

ней книгу.

-- Разносторонний ум, -- заметил Холмс. -- Этим отличаются

все незаурядные преступники. Мой старинный приятель Чарли Пейс

виртуозно играл на скрипке. Уэйнрайт был неплохим художником.

Могу привести множество других примеров... Итак, сэр Джеймс,

передайте вашему клиенту, что я намерен обратить внимание на

барона Грюнера. Это все, что я могу вам сказать. У меня есть

кое-какие источники информации, и я осмелюсь утверждать, что мы

сумеем внести ясность в это дело.

После ухода нашего гостя Холмс долго просидел в глубокой

задумчивости. Мне даже показалось, что он забыл о моем

присутствии. Но вот он наконец очнулся и словно спустился на

землю.

-- Ну-с, Уотсон, ваши соображения? -- спросил он.

-- По-моему, вы должны повидаться с юной леди лично.

-- Мой дорогой Уотсон, если ее не может поколебать вид

несчастного сломленного отца, то каким образом мне,

постороннему человеку, удастся переубедить ее? И все же в вашем

предложении кое-что есть. Если, конечно, другие меры ни к чему

не приведут. Однако мне кажется, что начинать нам следует с

другого бока. Думается, Шинвел Джонсон мог бы нам помочь.

Ранее у меня не было возможности упомянуть в этих

воспоминаниях о Шинвеле Джонсоне, поскольку я редко описывал те

дела, которыми мой друг занимался под конец своей карьеры. В

начале века Джонсон стал нашим ценным помощником. Вынужден с

прискорбием сообщить, что поначалу он прославился как опасный

преступник и отсидел два срока в Паркхэрсте. В конце концов он

раскаялся и близко сошелся с Холмсом, став его агентом в

обширном преступном мире Лондона. Сведения, которые он собирал,

зачастую оказывались жизненно важными. Будь Джонсон полицейским

шпиком, его бы вскоре раскрыли, но поскольку он занимался

делами, которые так и не доходили до суда, сообщники не знали

истинного смысла его действий. Слава человека, дважды

побывавшего на каторге, открывала перед ним двери всех ночных

клубов, ночлежек и игорных домов города, а наблюдательность и

сообразительность сделали его великолепным осведомителем. К

нему-то и намеревался теперь обратиться Шерлок Холмс.

Я не мог проследить все предпринятые Холмсом шаги,

поскольку был загружен срочной работой, но в тот же вечер мы,

как было условлено, встретились у Симпсона. Сидя за маленьким

столиком у парадной витрины и глядя на Стрэнд, где ключом била

жизнь, Холмс рассказал мне о некоторых событиях прошедшего дня.

-- Джонсон вышел на охоту, -- сообщил он. -- Вероятно, ему

удастся выкопать кое-какой мусор в самых темных уголках

преступного мира, поскольку, если мы хотим получить сведения о

тайной жизни барона, их следует искать там, среди черных корней

всех преступлений.

-- Но коль скоро леди не желает принимать во внимание то,

что уже известно, почему вы считаете, что ваши новые открытия

отвратят ее от задуманного?

-- Как знать, Уотсон... Женское сердце и женский разум --

неразрешимая загадка для мужчины. Они могут простить и

объяснить убийство, и в то же время какой-нибудь мелкий грешок

способен причинить им мучительные страдания. Как заметил в

беседе со мной барон Грюнер...

-- Заметил в беседе с вами?!

-- Ах да, ведь я для большей верности не стал посвящать

вас в свои замыслы. Что ж, Уотсон, мне нравится брать

противника за грудки, встречаться с ним лицом к лицу и

самолично определять, из какого материала он сделан. Дав

указания Джонсону, я взял кэб, отправился в Кингстон и застал

барона в самом приветливом расположении духа.

-- Он узнал вас?

-- Это было нетрудно. Я попросту послал ему свою визитную

карточку. Замечательный противник, Уотсон. Холоден как лед,

голос бархатистый, убаюкивающий, как у ваших модных

консультантов. И ядовит, будто кобра. В нем чувствуется школа

-- настоящий аристократ преступного мира. Такой предлагает вам

небрежным тоном послеполуденную чашечку чаю, а вы ощущаете за

этой небрежностью смертельную злобу. Нет, я рад, что барон

Адальберт Грюнер стал объектом моего внимания!

-- Говорите, он был радушен?

-- Словно кот-мурлыка, завидевший мышь, которой, как он

полагает, суждено стать его добычей. Радушие иных людей более

убийственно, чем жестокость грубых душ. Его приветствие уже

говорило о многом. "Я так и думал, мистер Холмс, что рано или

поздно мне доведется встретиться с вами, -- сказал он. -- Вас,

несомненно, нанял генерал де Мервиль, пытаясь помешать моей

женитьбе на его дочери Виолетте. Это так или нет?"

Я промолчал в знак согласия, и тогда он сказал:

"Мой дорогой друг, вы только загубите свою заслуженную

репутацию. В этом деле вам успеха не добиться. Работа

неблагодарная, не говоря уж о некоторой толике опасности.

Позвольте дать вам настоятельный совет: немедленно

отступитесь".

"Удивительное дело, -- ответил я. -- Именно этот совет я

хотел дать вам. Я уважаю ваш ум, барон, и это уважение не

уменьшилось после того, как я немного узнал вас. Давайте

говорить как мужчина с мужчиной. Никто не собирается ворошить

ваше прошлое и причинять вам неудобства: с этим покончено, и вы

на спокойной воле. Но если вы будете настаивать на женитьбе, то

наживете целый сонм влиятельных врагов, и они не оставят вас в

покое до тех пор, пока английская земля не загорится у вас под

ногами. Стоит ли игра свеч? Куда благоразумнее было бы

расстаться с леди. Если она узнает о некоторых фактах вашей

прошлой жизни, это вряд ли будет вам приятно".

У этого барона короткие напомаженные усики, которые

торчат, как усы какого-нибудь насекомого. Он слушал меня, и

усики эти подрагивали от сдерживаемого хохота. Кончилось тем,

что барон разразился вежливым смешком.

"Простите мне мое веселье, мистер Холмс, -- сказал он, --

но наблюдать за человеком, который порывается играть в карты,

не имея на руках ни одной, действительно забавно. Не думаю, что

кто-либо способен делать это лучше вас, но тем не менее зрелище

довольно жалкое. У вас нет ни единого козыря, мистер Холмс.

Только разная мелочь".

"Вы думаете?"

"Я знаю. Давайте я вам все объясню, ибо мои карты так

сильны, что я могу позволить себе раскрыть их. Мне

посчастливилось добиться беззаветной любви этой дамы. Я без

утайки рассказал ей обо всех несчастьях моей прошлой жизни, и

тем не менее она полюбила меня. Кроме того, я предупредил ее,

что к ней будут приходить коварные недоброжелатели (вы,

разумеется, узнаете себя) и вновь рассказывать все эти истории.

Я объяснил ей, как следует держать себя с подобного рода

посетителями. Вы слышали о постгипнотическом внушении, мистер

Холмс? Что ж, у вас будет возможность своими глазами увидеть,

как действует эта штука, ибо человек, обладающий сильным

характером, умеет пользоваться гипнозом, причем без

надувательства и всяких там пошлых пассов. Леди готова к вашему

приходу и, несомненно, примет вас, поскольку она послушна воле

своего отца во всем, не считая одного пустяка".

Вот так, Уотсон. Говорить, кажется, было больше не о чем,

и я удалился со всем доступным мне холодным достоинством.

Однако, когда я уже взялся за дверную ручку, барон остановил

меня.

"Да, кстати, мистер Холмс, -- спросил барон, -- вы знали

французского сыщика Лебрана?"

"Знал", -- ответил я.

"Вам известно, какое его постигло несчастье?"

"Я слышал, что неподалеку от Монмартра его будто бы избили

какие-то хулиганы, и он на всю жизнь остался калекой".

"Совершенно верно, мистер Холмс. По странному совпадению,

всего за неделю до этого события он начал приставать к людям с

расспросами о моих делах. Не стоит этим заниматься, мистер

Холмс. Кое-кто уже убедился, что это не приносит счастья.

Шагайте своей дорогой, а мне позвольте шагать своей. Это мое

последнее слово. Прощайте!"

Такие вот пироги, Уотсон. Теперь вы знаете все.

-- Кажется, барон -- опасный человек.

-- Чрезвычайно опасный. На какого-нибудь задиристого

бахвала я бы и внимания не обратил, но барон -- из тех людей,

которые далеко не все свои мысли облекают в слова.

-- Неужели вы непременно должны ему мешать? А может,

пускай себе женится на девушке? Какое это имеет значение?

-- Очень большое, если учесть, что он, вне всякого

сомнения, убил свою первую жену. Допивайте кофе и пойдемте-ка

со мной: наш весельчак Шинвел давно нас ждет.

Мы и вправду застали его у себя. Это был крупный,

грубоватый краснолицый мужчина болезненного вида. Лишь живые

черные глаза выдавали в нем большого хитреца. Держался он,

словно король в своем королевстве. Рядом с ним на кушетке

сидела одна из его воспитанниц -- худощавая, подвижная как

огонь молодая женщина с бледным настороженным лицом, еще юным,

но уже успевшим увянуть от жизни, полной горечи и порока.

Тяжкие годы оставили на ее облике нездоровый след.

-- Это мисс Китти Уинтер, -- произнес Шинвел Джонсон и

взмахнул рукой, представляя свою спутницу. -- Если уж она

чего-то не знает... А впрочем, пускай сама говорит. Я вышел на

нее через какой-нибудь час после получения вашей записки,

мистер Холмс.

-- Меня долго искать, не надо, -- сказала молодая женщина.

-- Адрес у нас с Хрюшей Шинвелом один и тот же: Преисподняя,

Лондон. Так и пишите, не ошибетесь. Хрюша и я -- старые

приятели. Но есть один человек, который, будь в мире

справедливость, сидел бы сейчас в еще более страшном аду, чем




оставить комментарий
страница1/26
Дата21.09.2011
Размер3,38 Mb.
ТипОтчет, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх