Монография Одесса icon

Монография Одесса


Загрузка...
страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21
скачать
Цофнас. А.Ю. Теория систем и теория познания. – Одесса: АстроПринт, 1999. – 308 с.

А Ю. Цофнас

ТЕОРИЯ СИСТЕМ

и

ТЕОРИЯ ПОЗНАНИЯ

Монография

Одесса

АстроПринт

1999

1


ББК 87.22

Ц 815

УДК 165

В монографии обоснована возможность построения системологической концепции гносеологии как рациональной теории. Для этого использована так называемая параметрическая общая теория систем, показана адекватность ее применения в качестве метода анализа традиционных и нетрадиционных вопросов теории познания.

Книга адресована специалистам в области философии, логики и методологии научного познания, аспирантам философских и нефилософских специальностей, студентам, а также тем, кто интересуется философскими проблемами науки, культуры и образования, системными исследованиями вообще.

У монографії обгрунтована можливість будування сютемологічної концепції гносеології як рацюнальної теорії. Для цього використана так звана параметрична загальна теор1я систем, показана адекватшсть ії застосування у якост! методу аналізу традиційних і нетрадиційних питань теорії пізнання.

Книга адресована фахівцям у галузі філософії, логіки и методології наукового пізнання, аспірантам фіософських і нефілософських спеціальностей, студентам, а також тим, хто цікавиться філософськими проблемами науки, культури і осв1ти, системними дослідженнями взагал!.

Рецензенты: д-р филос. наук, проф. А. И. Уёмов,

д-р филос. наук, проф. Л. Н. Курчиков,

д-р филос. наук, проф. Л. ^ Н. Терентъева

Рекомендовано к изданию Ученым советом Одесского государственного университета им. И. И. Мечникова. Протокол № 3 от 1 декабря 1998 г.

Ц 3001020000–026_ Без объявл.

549-99

ISВN 966-549-164-4 © А. Ю. Цофнас, 1999

2


ПРЕДИСЛОВИЕ.

Ясно, что название этой книги дает возможность подразумевать довольно разные вещи. Предположим, нам известно что такое теория познания, а также то, что существует некая теория систем. Тогда мы без колебаний скажем, что поскольку теория систем, как и всякая теория, наверняка является определенным познавательным средством, то все, что содержится в теории познания (гносеологии), должно автоматически относиться и к теории систем – скажем, указание способов познания и путей обоснования знания о системах, ответ на вопрос об истинности и ее критерии, возможности перехода от теории к ее применению и т.д. Такая постановка проблемы была бы тривиальной, ради неё, ради подтверждения "могущества" теории познания, которая, вот, как каждый может убедиться, применима и проявляется еще и в теории систем, вряд ли стоило бы писать еще один, в ряду множества других, объемный труд.

Правда, постановка проблемы перестает быть банальной, когда знакомишься с некоторыми, получившими широкую известность, современными философскими концепциями (о них еще будет идти речь в этой книге), из которых явствует, что теорию познания как теорию построить до сего дня так и не удалось. Мол, максимум, о чем можно говорить, так это о совокупности вопросов, связанных с человеческим познанием, которые могут быть поставлены, но, увы, не могут быть решены. Но если это действительно так, то тогда и говорить не о чем. Нет теории познания – нет возможности говорить о ее проявлении в теории систем, как и о подчинении последней каким-то общим познавательным закономерностям.

Однако заголовок этой книги может быть истолкован и обратным способом, а именно, как постановка вопроса о возможности применения теории систем или того, что называется системным методом, к анализу теории познания, либо, если наличие последней все же отрицается, то хотя бы к тому, что традиционно относят к гносеологическим (эпистемологическим) проблемам. Здесь также возникает множество дискуссионных вопросов, которые можно выстроить в некоторый последовательный ряд:

3

1. Допускают ли философия, вообще, и гносеология, в частности, применение к себе какого-либо нефилософского метода, либо они обречены на использование лишь своих собственных средств? Если допускают, то какими чертами должна и какими не должна обладать такая философия?

2. При условии методологической терпимости философии, каковы границы этой толерантности и каким должен быть метод, применяемый для анализа философских, в данном случае, познавательных проблем? Что, вообще, означает адекватность метода?

3.Всякая ли теория систем соответствует условиям адекватности метода анализа общих познавательных проблем? Каким требованиям должна отвечать такая теория? На какие принципы должны опираться и теория систем, и теория познания, чтобы считаться релевантными друг другу? В этой связи, что такое "принцип"?

4.Каково поле познавательных проблем, применение к которым системного анализа могло бы считаться потенциально правомерным?

5.Наконец, в чем могли бы быть усмотрены продуктивность и конструктивность такого применения? Стоит ли, как говорится, огород городить, если в результате применения системного подхода, может быть получен лишь тривиальный результат, либо пусть даже нетривиальный результат, но "сниженный" до уровня частного знания – только о некоторых объектах, именуемых системами?

Исследование проблемы соотношения теории систем и теории познания в этом, втором смысле и, стало быть, ответ на данные вопросы является целью предлагаемой вниманию читателя книги.

Над разными аспектами вопросов, которые здесь поставлены, автор продолжал размышлять довольно много лет – на протяжении всего периода своего участия в работе Одесского семинара по параметрической теории систем, организатором и бессменным научным руководителем которого с 1964 г. был А.И.Уёмов. Прежде всего ему, а так же другим участникам семинара – Л.Л. Леоненко, Л.Н. Сумароковой, Л.Н. Терентьевой, не только внимательно читавшим рукопись, но и сделавшим ряд ценных замечаний, с благодарностью принятых автором, а также И.В. Дмитревской, Б.В. Плесскому, Г.А. Поликарпову, Н.П. Савусину, И.Н. Сараевой, и другим, я выражаю признательность за многократное обсуждение тех или иных из поставленных здесь проблем и, в то же время, приношу извинения, если моим друзьям покажется, что их пожелания учтены не в той мере, как им хотелось бы.

Я не могу не выразить благодарности и членам моей кафедры философии и основ общегуманитарного знания, давшим ценные советы по улучшению рукописи. Весьма благодарен я также декану факультета Н.М.Шляховой и ректору Одесского госуниверситета В.А. Смынтыне за предоставление возможности завершить и опубликовать эту книгу.

4


Глава 1.

ФИЛОСОФИЯ

^ И СИСТЕМНЫЙ ПОДХОД

1.1. Философия как мудрость, ум и ирония

Мудрость - это когда видят широко, но не очень далеко, а ум - когда далеко, но не слишком широко.

Ф.Искандер.

Вот хлеб съедим весь, к весне разбредемся кто куда,– сказал мужик твердо.

А.Толстой. Петр Первый.

На протяжении многих веков, но особенно интенсивно в ХХ столетии, не утихают споры о том, кого считать философом, а кого "высечь" и незамедлительно лишить этого почетного звания. Сами эти споры, увы, свидетельствуют о недостаточном внедрении принципа толерантности даже в сознание философов, привычных к взгляду на вещи "с высоты птичьего полета", – чего уж говорить, к примеру, о политиках.

А между тем историческая традиция требует не предания кого бы то ни было анафеме, а выяснения, не взирая на собственные предпочтения, того, как в одном и том же "цехе" культуры, по крайней мере, номинально и по обыденному представлению о разделении интеллектуального труда, оказались мыслители, говорящие как бы на разных языках. Ведь философами считаются такие несовместимые по стилю мышления знаменитости, как Гераклит и Зенон Элейский, Диоген Синопский и

5

Аристотель, Абеляр и Оккам, Кьеркегор и Гегель, Милль и Ницше, Рассел и Хайдеггер, Поппер и Деррида.

Если даже оставить в стороне философию Востока, не брать в расчет тех, кто напрягал свою мысль только в области философии истории, социологии, философии морали, искусства, религии, права, а брать во внимание лишь философов, разрабатывавших гносеологическую проблематику и связанные с ней вопросы онтологии (или, наоборот, онтологическую проблематику в связи с вопросами обоснования знаний о мире), то и в этом случае бросается в глаза фундаментальная несовместимость выдвигаемых разными мыслителями задач философствования1.

Питер Саймонс, председатель Европейского общества аналитической философии, имея в виду приблизительную географическую локализацию по территориям, когда-то относящимся к империям соответствующих династий, выделил в немецкоязычной философской литературе два несовместных стиля философской работы – "габсбургский" и "гогенцоллерновский" [199, С. 64-74]. Гогенцоллерны стремятся к постижению великих тайн и, соответственно масштабам своего замысла, пишут величественным языком, способным пробудить чувства восхищения перед грандиозностью мироздания, проникновение в тайны которого или чрезвычайно затруднено и возможно лишь благодаря предлагаемому ключу, или вовсе невозможно. (Вот некоторые из имен, названных Саймонсом: Кант, Фихте, Шеллинг, Гегель, Шопенгауэр, Кьеркегор, Ницше, Дильтей, Хайдеггер).

Габсбурги же (в частности, Мах, Брентано, Твардовский, Лукасевич, Шлик, Айдукевич, Карнап, Поппер, Тарский и др.), напротив, отличаются скорее стремлением к ясности и понятности, чем к всеохватности, ум (умение решать задачи) ставят выше

6

мудрости, не испытывают страха перед банальностью посылок рассуждения, предпочитают контролируемый объективизм субъективизму, методологизм – метафизичности, анализ логико-семантических проблем – этимологическим поискам, и даже как будто политический индивидуализм – коллективистским идеям социального блага.

Оба этих стиля мышления, по мнению П.Саймонса, не выходят за пределы двух фундаментально противоположных тенденций, всегда существовавших в западной философии. "Одна из них направлена на удовлетворение тех неразвитых и безотчётных стремлений, которые ассоциируются с мистической и религиозной мыслью, желанием ощутить единство с миром, по крайней мере, поставить его под интеллектуальный контроль, иметь ясную картину мира, дающую утешение и умиротворение [мировоззрение] Weltanshauung" [199, С. 71-72]. В эту традицию вписывались "великие созидатели априорных систем" – Платон, Августин, Спиноза, Лейбниц, Гегель и многие другие.

Вторая тенденция, по мнению Саймонса, обычно воодушевляется верой в независимое положение мира, в возможность ограниченного анализа знания, в методы, которые позволяют относительно четко сформулировать те или иные проблемы эпистемологии. Решаемые здесь задачи не столь глобальны, как в первом случае, философии отводится "гораздо более скромная роль", философское знание ставится в соответствие тем критериям научности, которые сформировались на данное время, предмет философии сводится к "прояснению, разъяснению и обзору", что позволяет ей быть "частью целостного знания". Эта тенденция ориентирована "главным образом на проблемы, а не на историю философии" [198, С. 72]. Габсбургские философы работали, конечно, в русле второй традиции.

Первый из этих стилей, поскольку он сродни религиозной вере, Саймонс, желая, очевидно, избавиться от штампа "сайентизм – антисайентизм", называет философией утешения, а второй, ориентированный на развитие знания,– философией разъяснения. Однако автор не удержался в рамках следования принципу толерантности и завершил свою классификацию словами: "Я считаю, что философия должна быть разъяснением, а не утешением" [199, С. 72].

7

Последнее суждение представляется чрезмерно категоричным. Почему "должна быть"? Этот императив ни из чего не следует, кроме собственных предпочтений автора. Используя гегелевский прием, можно сказать, что П.Саймонс соглашается признать фруктами вишню, а виноград, поскольку он кислый, отказывается. Философия "должна быть" философией, т.е. выполнять и функцию мудрого утешения, раз уж люди вообще и ученые люди, в частности, в этом нуждаются, и функцию умного разъяснения, а в качестве последнего соответствовать, хотя и меняющимся, но на каждый данный момент наличным стандартам Знания.

Более того, вероятно стоит простереть принцип толерантности настолько далеко, чтобы заметить еще и третью "законную" тенденцию, третий стиль философствования, который, в тон нестрогой классификации Саймонса, можно было бы назвать философией иронии. Эта позиция ориентирована и не на метафизику, и не на рациональную методологию, а, напротив, на категорическую критику, даже дискредитацию, того и другого, – вообще, на вненаучное видение мира, на выведение его из-под интеллектуального контроля. Как правило, такая философия предпочитает субъективизм объективизму, выступает против всех форм утилитаризма и прагматизма, опирается на гуманитарные дисциплины, особенно, на психологию и филологию, или напрямую апеллирует к искусству, отличается, парадоксальностью суждений, художественностью изложения, иногда – блестящим артистизмом.

Наверное, с не меньшим основанием эту позицию можно обозначить и как дисперсную, или даже диссипативную философию, поскольку она стремится избавиться от единой, общепринятой основы мировосприятия, предлагая взамен всяческой генерализации – плюрализм и индивидуализацию. Не разобрать, чтобы потом соединить, а рассыпать, чтобы так и оставить – вот неявная, а иногда и открытая, задача, которую ставят перед собой мыслители этого стиля. Можно было бы назвать этот стиль философского мышления еще и философским разочарованием, поскольку выводы, к которым приходят философы этого стиля, зачастую пессимистичны, включая и заключения относительно судеб философии и человеческого познания. По установке и стилю работы такую философию можно также считать нигилистической – отрицание сложившихся канонов миропонимания и стандартов познания едва ли не наиболее характерная ее черта.

7


Поскольку стремление элиминировать классические рациональные методы все же не освобождает от необходимости обоснования своей точки зрения, сторонники данной позиции решительно расширяют понятие области знания (в нее теперь попадает также то, что не выразимо в знаковой форме, а является результатом "вслушивания" и т.п.), иногда прибегают к таким демонстративным средствам, которые требуют задействовать не столько разум, сколько чувства и языковую интуицию, к метафоре и метонимии – ведь именно тропы демонстрируют отклонения от рациональной "нормы".

Позиция эта, увы, не всегда была конструктивной, но даже и в этом случае она оказывалась полезным средством от догматизма и косности, не говоря уже о том, что напоминала: и в самом деле не наукой единой жив человек. Вероятно, жизнь в эту позицию вдохнули еще софисты и, может быть, Сократ с его нежеланием заниматься натурфилософскими проблемами, оформилась она в кинизме и скептицизме, расцвела яркими цветами у Ницше, оставила следы в различных школах, представляющих то, что относят к так называемой философии человека и даже, в какой-то мере, в позитивизме, в критическом рационализме и методологическом анархизме (попытки избавления от метафизических проблем), а теперь активно осваивается нерационалистической философией постмодерна.

Отождествить такую позицию либо с философией утешения, либо с философией разъяснения без натяжки невозможно. Взять хотя бы Ницше. Если не считать "Воли к власти", его последней работы, не опубликованной им, то творчество этого "гогенцоллерна" не отнесешь ни к метафизике, ни к методологии. Ницше не построил философской "системы", вроде гегелевской, но его никак не назовешь и методологом. Научный стиль работы был ему глубоко чужд. Может, конечно, появиться соблазн вовсе вывести Ницше за кромку философского поля, тем более, что он был явно наделен блестящим литературным даром и вполне мог бы быть причислен к почтенной когорте писателей и поэтов, но с этим уже не вполне согласится широкая читательская аудитория, как, впрочем, и многие философы ХХ века, не относящиеся к данной традиции, но отметившие влияние этого философа-артиста на их становление.

Ясно, что попытка применения системного подхода к анализу тех или иных гносеологических проблем не может вызвать

9


одинаковую реакцию у адептов различных философских стилей. С точки зрения многих сторонников первой традиции такая постановка вопроса могла бы быть воспринята как бессмысленная, бесполезная или даже вредная. Когда Гегель говорил, что "философствование без системы не может иметь в себе ничего научного" [66, С. 100], то он имел в виду, что философия вообще не может быть ничем иным, кроме как всеохватной и завершенной системой рассуждений о развертывании Абсолюта. Система является целью и результатом философской работы, а не ее началом. Какой же еще и зачем нужно применять системный анализ? Философская система может быть понята только внутренним образом, из нее самой, а не путем анализа внешним для нее методом. Она не может быть усовершенствована, а лишь "снята" другой системой. Гегель – как бы "узник, освещающий мир лампой из своей темницы" (Пьер Буаст).

Не случайно, сначала 80 лет назад, когда А.Богдановым была предложена его "тектология" в качестве средства анализа – в том числе и некоторых традиционных философских проблем, – а потом, в 60-е – 70-е годы, в пору вспышки всеобщего интереса к построению общих теорий систем, апологеты диалектического материализма встретили системную методологию активным неприятием, порой на грани идеологических преследований. Прозелиты были поставлены в положение оправдывающихся.

Затем, когда стало ясно, что системное движение окриками остановить уже нельзя, возобладала более лояльная, по сути гегелевская точка зрения: в системном подходе нет ничего нового, он был давно открыт и использован классиками марксизма. Если он и не полностью совпадает с материалистической диалектикой, то все же выступает как ее аспект, не более, чем уточнение известных диалектических категорий и принципов [15], [16], [97], [101], [116]. Категория "система" объявлялась одной из обычных философских категорий, по таким-то причинам обделённой вниманием ранее. Смысл этой категории состоит в том, чтобы отражать "не что-то отдельное и инвариантное, а противоречивое единство многого и единого", т.е. такие объекты, которые, в отличие от других вещей, являются "отграниченным множеством взаимодействующих элементов" [2, С. 42, 43].

Если философия понимается как универсальная мудрость, то она вынуждена, как Крон, поглощать своих детей. Те сторонники первой традиции, которые оставляли системный подход

10


на уровне сугубо философской методологии, как правило, сводили дело к переформулировке уже известных положений в новых терминах.

При таком понимании философии не слишком много давало и отнесение системного подхода к разряду общенаучных [76] или иных промежуточных методов [151, С. 342-343]. Казалось, это устраивало всех: системологи получали возможность заниматься своим делом, опираясь на положение о том, что системный подход – это "форма конкретизации принципов диалектики при исследовании систем и системных теорий" [234, С.55], а марксистская философия оберегала свой, определенным образом понимаемый, принцип единства мировоззренческой и методологической функций. Однако термин "общенаучный" был, пожалуй, не слишком удачен, поскольку оставлял без внимания иные, вненаучные области культуры, скажем, теологию, инженерную практику или искусствоведение. Но между философией и научными методами все равно сохранялись патерналистские отношения: философские методы обязательны для всех, как директивы, но сама-то она оставалась свободной от контроля.

Типичное выражение этой позиции можно обнаружить, например, у З.М.Оруджева: "Что касается применения системно-структурного подхода к материалистической диалектике, то нам такая перспектива не представляется плодотворной" [151, С. 21]. Почему? А потому, что "специфические черты теории систем не позволяют применять ее к более общей области (философии), разве что условно". Ведь "история наук показывает, что методы более общих наук применимы в более конкретных областях научного познания, но не наоборот: ...методы физики применимы в химии, но не наоборот". И вообще, "то, что действительно совпадает по содержанию с категориями материалистической диалектики в теории систем, ничего не прибавляет к нашему пониманию этих категорий" [151, С. 62-63].

К вопросу о степени общности теорий систем мы скоро вернемся. А пока отметим, что тезис о неприменимости частных (общенаучных) методов в более широких или просто в качественно иных по предмету областях знания ни из чего не следует, а пример с физикой и химией не верен фактически: помимо физической химии, существует и такая вполне респектабельная дисциплина, как химическая физика. Запреты на использование каких-либо методов малоэффективны хотя бы потому, что вызывают

11


подозрение в покушении на свободу научного творчества и, как правило, сопровождаются желанием отведать запретный плод. Перенос методов – обычное явление в научном познании, и чем неожиданнее такой перенос, тем больше надежд на нетривиальный результат. Вот, к примеру, кто-то2 исследует процессы урбанизации и роста мегаполисов с помощью ньютоновской модели концентрации вещества при образовании звезд и планет. Здесь явное нарушение субординации: физической моделью объясняют социальное явление! Но если путем такого моделирования хоть мало-мальски важная информация все же может быть получена, то что за дело автору до философских запретов?

Сколько было споров о правомерности переноса идей теории органической эволюции на область социальной жизни (социал-дарвинизм) или на область эволюции познания и самих научных теорий (эволюционная эпистемология Д.Кэмпбелла, К.Поппера, К.Лоренца, Дж.Холтона, Ст.Тулмина – [219], [310] [340] и др.), – но ведь не откажешь этим моделям в информативности, как к ним не относись, и без них философия истории и философия науки сегодня уже немыслимы. Если бы в философии было что считать или если бы она излучала свет не в переносном, а прямом смысле, неужели философская рефлексия обошлась бы без арифметики или метода спектрального анализа?

Между тем само по себе понимание философии как метафизики, т.е. как учения о таких внеопытных началах бытия, которые, будучи определены в качестве принципов, позволяют представить мир в целом, отнюдь не обязательно предполагает отмеченную непроницаемость для системного исследования. Трудно представить, чтобы такие "утешители", как, скажем, Спиноза или Лейбниц, с порога отвергли бы возможность исследования философских проблем, особенно гносеологических, системным методом.

Или взять философию Х.Ортеги-и-Гассета, отнюдь не "габсбурга" и не философа разъясняющей парадигмы. Определив сначала философию как "познание Универсума", Ортега эксплицирует "познание" так: это теоретическая (т.е. не сводимая к эмпирическому обоснованию) работа, "целостная система умственной деятельности, в которую систематически организуется стремление к абсолютному знанию... Реакция разума на

12

Универсум должна быть такой же универсальной, целостной – короче, она должна быть абсолютной системой [150, С. 79].

Дело здесь не в том, что Ортега настойчиво повторяет слово "система", а в том, что он ищет возможность строить метафизику языком точным (но не в смысле "точных наук", которые своими средствами как раз метафизики не строят): "Нам необходимо говорить честно, ясно и точно, употребляя точные слова, продезинфицированные, как хирургические инструменты" [150,С. 190]. Если бы в 1929 г., когда произносились эти слова, системология такие средства Ортеге предоставила, должен ли он был от них отказаться? Когда речь идет о системе умственной деятельности, то почему бы ее не исследовать именно как систему в терминах, имеющих определенный смысл?

Справедливости ради скажем, что и среди советских философов не все были склонны относиться к официально признаваемой философии диалектического материализма как к священной корове. Некоторые отмечали, что хотя системно-структурные принципы "всецело зависят от уровня философской методологии, причем ...наиболее адекватным фундаментом для них является философская методология диалектического материализма", развитие системной методологии все же "способствует обогащению и конкретизации методологического потенциала диалектики в тех ее разделах, которые связаны с философско-методологическими характеристиками сложно организованных объектов действительности – систем и структур" [32, С. 98, 99].

Утверждалось также, что в системном подходе есть "свое мировоззренческое содержание", что "мировоззрение как обобщенная система взглядов на мир, на место человека в мире, без сомнения, включает в себя определенный общий системный взгляд на природу, общество, познание..." [252, С. 42]. Выдвигалась задача "формирования специфически системной картины мира", для чего необходима разработка "новых форм философско-гносеологического анализа" [30, С. 28]. Однако в условиях идеологического контроля все же основной заботой оставалась задача демаркации – что-то наподобие утверждения средневековой концепции двойственной истины: "...как системный подход не в праве претендовать на решение философских проблем метода научного познания, так и диалектика не стремится подменить собой конкретно-научную проблематику системного подхода и общей теории систем" [195, С. 48.].

Как бы там ни было, но тезис о неприменимости системного подхода к анализу философских проблем вообще и гносеологических

13

вопросов, в частности, не следует ни из того, на какой уровень познания отнести системные исследования, ни даже из понимания самой философии как метафизики, а, по-видимому, лишь из представления философии в виде системы особого типа, а именно, как системы закрытой, завершенной, полной, максимально целостной, где "все выточено из единого куска стали". Но даже и тогда рефлексия над философским знанием выглядит системологической проблемой: как иначе обосновать целостный характер, полноту, завершенность этой философии? Разумеется, вопрос об адекватности применяемых средств предмету анализа при этом ни в коей мере не снимается.

На первый взгляд кажется, что анализ гносеологических проблем теоретико-системными средствами – это задача, которая должна вполне соответствовать




оставить комментарий
страница1/21
Дата20.09.2011
Размер4,41 Mb.
ТипМонография, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21
отлично
  1
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

Рейтинг@Mail.ru
наверх