Дмитрий Астафьев Зима 1919–1920 в Архангельске и эвакуация в Норвегию icon

Дмитрий Астафьев Зима 1919–1920 в Архангельске и эвакуация в Норвегию


Смотрите также:
Отчет о деятельности Совета военной промышленности за 1919 и 1920 гг. М.: Изд. Гувп, 1920. С...
Вопрос 5: эвакуация и рассредоточение. Защита населения путем эвакуации. Эвакуация и ее цели...
Надежда Зима Дмитрий Зима...
Модильяни (Modigliani) Амедео (12 1884, Ливорно, 25 1920, Париж)...
С. В. Федоров доклады в. А...
Реферат «Использование ит при выявлении особенностей образовательной политики польских властей...
-
Справочное пособие для руководителей образовательных учреждений учебная эвакуация...
Собрание сочинений 40 печатается по постановлению центрального комитета...
Собрание сочинений 40 печатается по постановлению центрального комитета...
Эмиграция отечественных врачей в болгарию после 1917 г...
Эвакуация и национальные отношения в советском тылу в годы великой отечественной войны...



Загрузка...
страницы:   1   2   3
скачать



Дмитрий Астафьев


Зима 1919–1920 в Архангельске

и эвакуация в Норвегию


(Воспоминания белогвардейского лейтенанта флота)


Архангельск

www.doykov.1mcg.ru

2011

63.3(2)612

А91


Астафьев, Дмитрий (1896–1972).

Зима 1919–1920 в Архангельске и эвакуация в Норвегию : (воспоминания белогвардейского лейтенанта флота) / Д. Астафьев ; [публикация, предисл. Ю. В. Дойкова]. – Архангельск, 2011. – 83 с.


Фото на обложке:

Дмитрий Астафьев – гардемарин Морского корпуса (18.05.1915)


Предисловие


Рукопись воспоминаний лейтенанта Дмитрия Астафьева (1896, Новоржев, Псковская губерния – 1972, Веллингтон, Новая Зеландия) «Зима 1919–20 в Архангельске и эвакуация» сохранил живущий в Париже историк флота А. В. Плотто.

Выпускник Морского корпуса Астафьев сражался с большевиками в составе Онежской флотилии. В феврале 1920 года на «Минине» покинул Россию. Стал автором исторических работ «Адмирал Колчак» и «Династия Романовых», повести «Жорж» (об однокашнике по Морскому корпусу графе Георгие Гейдене), «День в дебрях» (об обычаях африканских племён на Танганьике) и других. Все они не опубликованы.

После эвакуации из Архангельска в Норвегию Астафьев ненадолго возвращался в Россию, чтобы сражаться с большевиками на Чёрном и Азовском морях. В декабре 1920 года на крейсере «Генерал Корнилов» он навсегда покинул родину. Эскадра русских кораблей пришла в Бизерту (Тунис).

Здесь Астафьев и написал свои воспоминания о последней свободной архангельской зиме. Тетрадь с воспоминаниями (258 страниц) несколько лет назад передал мне московский историк флота В. В. Лобыцын.

С 1924 года Астафьев – агент при английском губернаторе Восточной Африки. Затем – во французской дирекции агрокультур и колонизации.

Восемь лет производил съёмку земель.

Далее – гидротехнические изыскания в Сирии и Ливане, постройка порта в Бейруте; эксперт (в течение 8 лет) по орошению в Саудовской Аравии и Иране, сотрудник ООН…

Вышел на пенсию в 1960-ом и жил в Веллингтоне в Новой Зеландии.


Это первая публикация воспоминаний Дмитрия Ивановича на его бывшей родине.


Юрий Дойков

15 апреля 2011

^ Зима 1919–1920 в Архангельске и эвакуация


– Лево на борт! – скомандовал я рулевому. Тот ответил: «Есть лево на борт». И положил руль. Истребитель метнулся влево и в тот же момент в машинном отделении раздался какой-то, едва донёсшийся до моего слуха, взрыв.

Шпаковский бросился туда, я схватился за ручки телеграфа и, быстро поставив его на «стоп», оглянулся назад: там уже из машины выскакивали мотористы, один из них – Филатов с сожжёнными волосами, испуганно крича:

– Взрыв! Сейчас взорвутся цистерны! Пожар!

Вся команда опрометью бросилась на нос катера, одевая спасательные пояса.

Рулевой старшина, видя, что истребитель остановился, бросил руль, схватил два пояса, один протянул мне.

– Сейчас будет взрыв; в машинном отделении горит бензин, взрыв произошёл уже в картере мотора! – подбегая, сказал Шпаковский.

– Как же погасить пожар? – обратился я к нему. – Ведь, у нас ни одного минимакса, а водой не поможешь, надо спасать людей и что можно из имущества.

– Да, ничего не поделаешь, – схватив ближайший пулемёт, Шпаковский потащил его на бак.

Мимо шёл английский буксир. Я начал давать тревожные свистки сиреной и кричать в рупор: «Fire!». Матросы кричали тоже, собравшись все на баке, но буксир проходил мимо, не понимая, в чём дело: его капитана ввело в заблуждение то обстоятельство, что дым валил из труб: на «N13» вентиляторы были сделаны в форме дымовых труб. Но всё-таки, слыша крики столпившейся в спасательных поясах команды, он приблизился, мы подали конец и люди перебрались на буксир. Тем временем я объяснил происходящее англичанам, и мы со Шпаковским, взяв находящееся поблизости имущество, пулемёты и винтовки, перебрались сами. Горящий истребитель на длинном конце сдали за корму – и своевременно: громадный столб огня, увенчанный короной чёрного дыма, поднялся с глухим раскатистым звуком взрыва над серединой катера, и он начал тонуть – силой взрыва ему вышибло левый борт. К счастью взорвалась одна только из трёх цистерн и огонь не достиг зарядов и патронов, сложенных за переборкой, как катер заполнился водой. С «Пирата» подошёл моторный катер с Лисаневичем, от пристани – два больших буксира с пожарными помпами, таким образом, удалось сберечь катер от окончательной гибели и отбуксировать его на мель, к берегу.

Меня с командой, из которой два моториста получили довольно сильные ожоги, доставили в Соломбалу. Там мы сдали пострадавших в госпиталь, а сам я с Лисаневичем и командой других истребителей отправились к горящему на мели «N13». В течение вечера и части ночи мы проработали, разгружая его и стараясь прекратить пожар, но это случилось лишь тогда, когда выгорел весь бензин.

Усталый, взвинченный случившимся я только часа в 3 ночи вернулся в город домой, и сразу же заснул как мёртвый, несмотря на просьбы приятелей, рассказать подробности: они в общих чертах знали о случившемся, т. к. взрыв произошёл на глазах гуляющей на набережной публики, любовавшейся носящимся по реке истребителем.

На следующий день кап. 2 ранга Бурачек проводил дознание, допрашивая меня, команду и н-ка дивизиона Лисаневича об обстоятельствах происшедшего.

И я, и Лисаневич показали, что причиной почти полной гибели «N13» и едва не всех людей явилось отсутствие огнетушителей, коими единственно и то в самом начале можно было бы прекратить пожар бензина. Ответственным за это я себя не признал, т. к. несколько раз как командир подавал рапорты о необходимости огнетушителей, но н-к Речной флотилии некий старлейт Лиснер – личность очень тёмная, работавшая по разгрузке Архангельска перед занятием его белыми в большевистском «Чрезкорабе» или что-то в этом роде, – видимо, не нашёл нужным достать у англичан, что, однако, было сделано на следующий день после взрыва.

Дело о случившемся было прекращено с резолюцией Викорста, что «поведение командира и команды во время аварии заслуживает похвалы» – видимо, этим он хотел затушевать случай, едва не повлёкший человеческие жертвы.

Прошло несколько дней.

Как-то неожиданно из Березника прибыл Алексис на «N15», нуждавшемся в ремонте. Он передал предложение мне и Кричу от кап. 2 р. Андрея Дмитриевича Кира-Динжана, только что назначенного н-ком флотилии Онежского озера, перейти под его командование. Я, не задумываясь, ответил согласием А. Д. при личной встрече с ним, хотя до сих пор и не был с ним знаком. Крич же сначала, видимо, колебался, не желая далеко уезжать от Архангельска, где жила Вера Васильевна, а затем отказался вовсе: он получил назначение состоять «по морским делам» при Штабе Двинского фронта. На Онежское же озеро не один я оказался желающим: Алексис, Шамардин, Державин, Вуич – все мы решили отправиться туда. Задержка была лишь со стороны Штаба флотилии, он не хотел отпустить нас сразу всех, ибо дивизион истребителей оставался без командиров. Кира-Динжан тогда обратился перед своим отъездом на место новой службы к самому ген. Миллеру, и тот обещал это устроить так или иначе, мы же, довольные избавлением от Архангельской «лавочки», бродили по городу, просиживали в Собрании почти целые дни в ожидании предписаний.

Еженедельно 2 раза, по воскресеньям и четвергам, в Собрании играл оркестр музыки Экипажа за ужином, который собравшиеся господа умудрились растянуть с 7 до 12 вечера.

Особенно первый раз я с удовольствием слушал оркестр и не так из-за самой музыки – я не люблю духовную, – как просто по причине самого факта: матросы, в настоящей старой форме, те самые, которые ещё недавно были заклятыми врагами офицерства, теперь развлекали нас своей игрой во время ужина.

– Оседлали, оседлали, – радостно стучало у меня в голове в такт оркестру. Я поделился своими мыслями с Кричем.

– Представь себе, у меня такое же чувство! Чувство странного удовлетворения победы над диким зверем, который вырвался, набросился на хозяина, а теперь снова посажен на цепь…

– Однако сколь многому научила нас за это время жизнь, – заметил я. – Когда раньше, в доброе старое время, оркестр играл за ужином, я не обращал на него никакого внимания, я принимал это как должное, обычное. А теперь, когда мы достигли этого путём борьбы, в которой я сам лично принимал участие, о, теперь этот факт льстит мне! Я, знаешь ли, даже с удовольствием рассматриваю физиономии всех этих матросов, усмиренных, «оседланных»!

Но вообще-то, надо сказать, что чувство неприязни и недоверия к «человеку в матросской форме» постепенно у меня сгладилось. Я думаю, вероятно, от того, что, находясь на службе в экипаже и затем на дивизионе, я убедился, что, если поставить его на своё место, он становится вполне нормальным существом, способным даже на симпатии к нам, офицерам. А, ведь, матросы в дивизионе преимущественно были старослужащие, т. е. те, коим довелось видеть и старый режим, и революцию, и большевизм.

И эти самые матросы, между прочим, ходили на обыски, ходили арестовывать большевистских агитаторов, что пришлось одно время чуть ли не каждую ночь вылавливать в Соломбале – это был тревожный период в Северной области, когда ожидалась попытка восстановления путём внутреннего переворота Советской власти; положение было тогда так серьёзно, что офицерам экипажа и мне в их числе приходилось даже ночевать в канцелярии формируемых команд в течение двух недель, пока не удалось переловить всех агитаторов и организаторов предполагаемого восстания, коим на «Мхах» – за чертой города – пришлось проститься с этим лучшим из миров.

Жизнь области наладилась. Установились определённые закономерные порядки, причём все, за исключением, конечно, крайних левых, признавали, что в такой административной, так сказать, работе генерал Миллер незаменим и помощников себе (полк. Драшусов и др.) он сумел себе подобрать.

Однако в мире политической жизни ему всё же пришлось бороться с некоторыми членами коалиционного Правительства. Так, например, когда требовалось признать Колчака «Верховным Правителем всея Руси», генерал-губернатору понадобилось зажать протестующие социалистические голоса, ратовавшие за что-то вроде «независимой Северной области». Как всегда у эсеров всё это было мало определено и не ясно, но они были принуждены умолкнуть, тем более что армия Колчака двигалась вперёд, и в Усть-Сысольске произошёл даже контакт с нашей Северной армией.

Приблизительно в эти же дни прибыла английская добровольческая бригада генерала Грогана.

Помню этот тёплый солнечный день. Толпа народа запруживала улицы, по которым с музыкой проходили высадившиеся с транспортов «Царь» и «Царица» два полка добровольцев. После официальных речей на пристани их не менее радушно встретила и толпа. Всюду были развешаны плакаты с надписями: «Wellcome» – «Добро пожаловать».

Горожанки в лучших платьях махали с тротуаров и балконов платками, взлетали на воздух шапки мужчин, парадировали наши регулярные части войск, а также роты «Национального ополчения», состоящие из пожилых горожан, чиновников, рабочих, равно и молодёжи – гимназистов и реалистов. Бодрёж был у всех, наблюдался подъём: прибытие англичан свидетельствовало о помощи из-за границы – это было важно, служило залогом материального благополучия нашего фронта.

Эти дни я, да и остальные члены «Шайки» были свободны, гуляли по городу, посещали только что открывшийся летний театр, по вечерам, возвратясь из Собрания, долго просиживали у открытых окон, переговариваясь через улицу с нашей vis-à-vis – бойкими, весёлыми барышнями, одну из которых за подстриженные курчавые волосы мы прозвали «Стёпкой», хотя имя её было Тамара.

– Тамара Александровна! – кричал Дружинников. – Заходите пить чай!

– Нет, вы к нам, – отвечала она. – Мне неудобно.

И вот компания отправлялась через улицу в гости. Я, правда, предпочитал оставаться дома: хорошо было сидеть у окна, думать, глядя на засыпающий при свете бледной северной ночи город.

Но вот однажды, когда мы все сидели за обеденным столом в Собрании, распространился слух, что приехал в город вновь назначенный командир Мурманского порта капитан 2-го ранга Дмитрий Осипович Дараган. И действительно в этот же день он зашёл в Собрание переговорить с нами: ему удалось выхлопотать у генерал-губернатора отправку всего нашего дивизиона в Онежское озеро и дело оставалось только за тем, чтобы выяснить, возможен ли провоз истребителей по железной дороге.

На следующий день он вместе с приехавшим лейтенантом Борисом Капитонычем Шульгиным осмотрели истребители, смерили, подрасчитали возможность провозки их на платформах, и наше отбытие было назначено на 1 июля.

Закипела работа. Моторы катеров Шпаковский уже привёл более или менее в порядок, командиры начали срочные работы для подготовки всех необходимых приспособлений при буксировке истребителей по Белому морю, т. к. до Кеми нас должны были тащить тральщиком «Т15» под командой лей-та Залевского.

Оставалось в нашем распоряжении 2–3 дня, не больше, требовалось спешить.

Крич окончательно решил остаться на Архангельском фронте и, быстро собравшись, уехал с Зеховым вверх по Двине для «связи флота с Армией» (?!). Распрощался и я с Пинежской–10. Вся наша компания перебралась на пароход «Пират» в Соломбалу, а я прямо к себе на «И№1».

Дружная работа увенчалась успехом, к назначенному сроку всё было готово.

Накануне дня выхода в море, утром, Алексис отбыл на эск. мин-це «Бесстрашный» в Кемь готовить платформы и необходимый материал для установки на них катеров. Вечером мы уже решили устроить «отвальную» и действительно уж устроили!

Количество выпитого коньяку и сказанных речей и тостов неисчислимо! Общество, собравшееся в кают-компании «Пирата», было большое; кроме нас, отбывающих, были гости, большинство из артистов театра.

Был и Давыдов, со слезами благословлявший своих «внуков» в путь. В результате «проворота», происходившего на «Пирате», вышел анекдот: кому-то пришло в голову отвозить гостей в город на истребителях.

Более благоразумный Лисаневич усадил их на яхту «Светлана», но на руль почему-то взгромоздился Володя Дружинников и так пристал к пристани, что едва не разбил яхту вдребезги. Он был за это наказан: Миша Шамардин решил конвоировать «Светлану» на своём катере, но забыл отдать швартовы и … снёс катеру Дружинникова мачту. Только, когда уже заработали моторы и истребитель понёсся по реке, он заметил, что нет рулевого и окна в ходовой рубке забиты досками, так что бедняге пришлось слегка протрезветь и, стоя одной ногой на палубе, другой  править рулём.

Тарарам получился страшный. Я доволен, что не принял участия в этом предприятии, предпочтя, глядя на «хладный труп» сложившегося «перочинным ножичком С. П. Павловского – провожать изволи придти! – выпить ещё коньяку, а затем, оттянув свой «И№1» за тральщик, чтобы никто меня не беспокоил, улёгся спать. Это обстоятельство спасло меня от выговора, доставшегося Дружинникову и Шамардину, т. к. утром зашёл на дивизион командующий флотилией делать прощальный смотр, посетил «N5» – Дружинникова и «N15» – Шамардина и не застал там ни одной живой души: всё спало мёртвым сном, несмотря на 10-й час утра.

«Тогда, – говорилось в приказе, – я зашёл к базе «Пират», навстречу мне показалась какая-то полураздетая фигура (это был, между прочим, Сергей Павлович Павловский, направляющийся мыться!), но, увидя меня, скрылась».

Дальше всё это «ставилось на вид» н-ку дивизиона, а командирам «И№5» и «И№15» объявлялся выговор. Я лично спасся благодаря тому, что спрятал свой катер за тральщик.

Копии этого приказа, по-видимому, «на прощанье» были присланы в тот момент, когда мы уже, подав буксиры на «Т15» и друг другу, провожаемые толпой любопытных на стенке, отдавали швартовы.

^ Онежская флотилия


Замелькали лесопильные заводы по обеим сторонам Маймаксы; тральщик «Т15», давая свистки на поворотах, буксировал нас в составе «И№1», «И№4», «И№5», «И№15» и яхты «Светлана», уведённой Лисаневичем вопреки распоряжению адмирала Викорста.

Поздно ночью прошли мимо только что пришедшего из Мурманска лин. корабля «Чесма», который вследствие 28-футовой осадки никак не мог переползти бар и потому дожидался разгрузки, а равно и подъёма уровня воды. От Северо-Двинского маяка повернули мы в открытое море, оставив одного лишь рулевого в рубке да вахтенного, я спустился к себе в каюту.

Плавание наше по Белому морю продолжалось двое суток. Погода была сравнительно тихая и, благодаря этому, поход, довольно рискованный, так как случись шторм, нам бы его было не выдержать на хрупких истребителях, прошёл благополучно. Мы миновали виднеющиеся в отдалении Соловецкие острова с целым городом белых монастырских построек и вошли в Кемь, вернее, в гавань, носящую название «Попова о[стро]ва», верстах в пяти от самого города, ошвартовались у стенки.

Не обошлось всё же без маленького инцидента: в самой уже гавани вследствие плохого обвехования «Т15» выкатил на камни, но через 2–3 часа во время прилива он самостоятельно, без всяких повреждений снялся.

В этот же день мы начали работы по приготовлению всего, что нужно для перевозки катеров по железной дороге. От командира Торгового порта инженера Рихтера получили шпалы, доски, инструменты и приступили к постройке «блоков», а на следующий день, когда нам подали ж. д. состав из американских и простых платформ, установили блоки на них и с помощью портового плавучего крана поставили на блоки истребители, мой и Алексиса. Ещё один день ушёл на подкрепления катеров, чтобы они не свалились по пути под откос, ведь Мурманская ж. д., в особенности на перегоне Кемь–Медвежья Гора – это сплошные «Американские горы», с крутыми откосами и стремительными поворотами.

Радушный Рихтер устроил нам обед, предоставил даже часть своей квартиры в наше распоряжение, но мне лично не пришлось воспользоваться этой любезностью, так как состав поезда приготовили уже, вывели на станцию и в вечер третьего дня после прибытия на Попов остров мы двинулись в путь.

Массу сильных ощущений даёт путешествие наверху взгромождённого на платформу истребителя, в особенности первое время, когда мне казалось, что при сильном толчке всё это сооружение окажется под откосом. Этого же мнения были почти все железнодорожники настолько, что инженеры отказались принимать участие в перевозке дивизиона, и тогда нам пришлось способ установки и конструкции креплений придумывать самим, под руководством лей-та Бориса Капитоновича Шульгина, обладавшего, помимо доброго запаса энергии, отличным глазомером и голосом, который мог заставить работать мёртвых.

Таким образом, по окончании двухдневной работы при усмешках и недоверчивых покачиваниях головою железнодорожных служащих, мы вышли со станции Попов остров. Сперва пребывание наверху катера мне казалось настолько страшным, что я пользовался всяким подходящим случаем, чтобы спуститься на предохранительные платформы впереди и позади той, на которой стоит катер, в надежде в случае крушения поезда соскочить на землю. Но по прошествии нескольких часов езды освоился со своим положением, решив положиться волю судьбы, уселся на самом верху. На «N4» также расположились Алексис и Шульгин.

Однако, когда потянуло на сон и я попробовал улечься внутри каюты на койке, нервы так и не дали уснуть, трясло и раскачивало настолько сильно, что, задремав, я вскакивал вдруг с чувством будто уже лечу под откос – пришлось взять подушку и одеяла и укладываться на мостике, под открытым небом.

Едва отъехали две или три станции, как появились новые заботы: то и дело на остановках надо было «подклинивать» блоки, выбирать и обтягивать ослабевшие оттяжки, охлаждать и густо смазывать буксы платформы, ибо от такой тяжести они горели – была опасность сжечь весь состав, т. к., попади искра в катер, пожар обеспечен, ведь, он, что называется, пропитан бензином.

От сыпавших с паровоза искр мы закрыли наши «корабли» намоченной парусиной и, кроме того, по нашему требованию нам обязательно давали угольные паровозы, но не дровяные.

В Сороках всё же пришлось задержаться: буксы оказались совершенно испорченными, белый металл у них расплавился и надо было менять целые скаты колёс, однако, не сгружая истребителей, а подымая их домкратами вместе с верхней частью платформы. Железнодорожники работали вяло, при каждой недостаче инструмента или материала пытались прекратить работу, много пришлось похлопотать Капитонычу, зычно прикрикивающему на них и руководящему всем.

Мы с Алексисом помогали ему, приспособили и своих матросов к делу, так что добились своего, вышли благополучно из Сорок, но на одной из станций, названия которой сейчас не помню, повторилась точно такая же история.

Я уже успел свыкнуться со своим воздушным жилищем. Но, когда поезд нёсся под уклон со скоростью вёрст пятьдесят в час вместо заказанных десяти, беспомощно контропарил и давал тревожные свистки паровоз, у меня захватывало дух от скорости, и я под свист рассекаемого воздуха кричал своим матросам, стоящим у тормозов, чтобы не зевали.

Кажется, на четвертые или на пятые сутки к вечеру открылась синеющая даль Онежского озера.

– Смотрите, смотрите, как красиво! – кричал мне с задней платформы Шульгин.

Действительно, с идущего по высокому откосу поезда панорама кругом могла восхитить кого угодно. Местность возле Медвежьей Горы холмистая, сплошь испещрённая долинами и покрытыми лесом скалами; она в соединении с голубой далью озера была чрезвычайно красива!

Ещё несколько уклонов, и наш поезд, тормозя и скрипя, подлетел к станции, на которую со всех сторон из раскинувшихся возле лагерей сбегались солдаты самых разнообразных национальностей: здесь были и французы, и англичане, и итальянцы. Мы приехали в передовое расположение резервов Мурманского флота.

– Вы обождите здесь, я пойду в наш Штаб за распоряжениями, – сказал Шульгин, соскакивая с поезда.

– А где же штаб?

– Вон видите на самом берегу домик с Андреевским флагом?

Через десяток минут он вернулся в сопровождении А. Д. Кира-Динжана. После первых расспросов и приветствий мы двинулись по маневренным путям, стуча колёсами на соединениях рельс, к береговой черте озера, остановились у входа на мол, отгораживающего небольшую гавань.

«Вот оно Онежское озеро, по которому год назад я пробирался на Север, неужели суждено по нему же и обратно в Петроград вернуться?» Радостно забилось сердце, стало весело и спокойно глядеть на подбегающие с озера волны, лижущие чистый мелкий прибрежный песок и с лёгким шумом убегающие назад.

В этот же вечер в помещении штаба был устроен маленький фестиваль: пили вино, говорились тосты простые, но уверенные. Особенно рад был Андрей Дмитриевич:

– Вы привезли мне флотилию; до сей поры я имел здесь только 3 небольших моторных катера да неходящие истребители! Я был в панике – меня назначили начальником Онежской флотии, – а флотии-то, собственно говоря, и нет.

Что хорошо, так это сразу же, с первого дня установившиеся тёплые отношения между всеми онежцами. Этому в значительной степени способствовал авторитет и характер Кира-Динжана, сумевшего одновременно быть и начальником, и старшим всеми уважаемым товарищем. Кроме этого, из Архангельска нас прибыло шесть или семь человек, уже сплотившихся в дружное ядро, к которому находящимся здесь, в Медвежьей Горе, морским офицерам оставалось лишь присоединиться. Таким образом, получилась тесная и сплочённая семья.

Сейчас, когда мне пришло в голову писать эти свои воспоминания, образы недавних дней будят в душе грустную думу, встают они один за другим, напоминая друзей, иные из которых далеко, других уже нет в живых: они пали жертвами палачей-большевиков, – и выпадает из рук перо, чтобы заставить себя писать, нанизывая одно за другим свои ещё свежие впечатления в нескладных, торопливых фразах, изображая прожитое и пережитое.

Как будто бы это было вчера. Помню я встречу нас, приехавших из Архангельска, в небольшом, в 3 комнаты, новеньком бревенчатом домике в Медвежьей Горе, носящей название «Штаба», но никогда ни до, ни после мне не приходилось встречать подобных «штабов». Это была не официальная канцелярия, дающая предписания и приказы, это был свой дом, своя семья, куда собирались мы вечером по окончании работ отдохнуть, где мы получали дружелюбные и толковые указания и советы «Наонфлота», называемого нами за глаза, между собою попросту «Кирой», а не сухим, основанным на «палочном» авторитете распоряжения начальника-канцеляриста. Правда, бывали здесь и головомойки, но совсем иного характера, чем это обычно делается на «приёмах» начальства.

Бедно и некомфортабельно жили в это время в Медвежьей Горе: деревянный не крашеный, но чистый стол, такие же скамейки вокруг него, две пустые бутылки на столе с воткнутыми в горлышке свечами, освещающими бревенчатые конопаченные стены, у входной двери – телефон, а с другой стороны её – вешалка для фуражек и пальто. Вот и всё, больше никаких украшений, всё просто, чисто и скромно. Да, Кира-Динжан и не любил, и не нуждался в комфорте и в удобствах в боевой, походной обстановке. Он даже и в этом доме не спал, а помещался рядом в палатке, в одной из трёх раскинутых на обтянутой проволокой площадке. Одна ещё занималась Вуичем и двумя офицерами «базы», а третья, очень большая, служила нам всем столовой.

Эта столовая памятна многим из онежцев. Почти каждый вечер до поздней ночи под председательством Бориса Капитоныча Шульгина глушили мы сначала его винные запасы, а когда иссякли присылаемые в подарок или продаваемые англичанами виски, и джин истребили мы здесь достаточно!

Через 2 или 3 месяца после нас прибыла и вторая партия дивизиона из Кеми.

Началась живая энергичная работа по приведению в порядок, окраске и снабжению истребителей, по приготовлению моторов. Работали все, начиная от самого Киры и кончая вестовым – мальчишкой Мишкой Гагариным, возвещавшим время обеда по стоящим у стенки с внутренней стороны мола истребителям. Отдыхали только лишь во время еды и сна. Зато с каким аппетитом обедаешь после того, как, кончив работы, выкупаешься в озере, а затем с ещё мокрыми волосами и расстёгнутым воротом рубахи принимаешься уплетать пироги с «corned beef»’ом – изделие, захваченного с собой из Архангельска повара Пал Палыча.

Весёлый живой разговор на темы о текущих работах, придуманные здесь же анекдоты и остроты по адресу «Лукича» – Ячиновского, флаг-офицера, и к тому же единственного женатого члена нашей компании, ежедневно вечером марширующего за пять вёрст в дер. Лумбуши к супруге, – смех, шутки, небольшой послеобеденный отдых и … снова работа до вечера.

В результате, 18 июля во главе с «И№15», на котором развевался брейд-вымпел Наонфлота, а у рубки стояла фигура Киры, приготовившегося вставить неисправному «фитиль», мы в стройной кильватерной колонне покинули Медвежью Гору при собравшейся на молу толпе «сухопутных» зрителей и ушли в село Шуньгу, за Аусепским маяком, в предназначенную нам там передовую базу.

По пути производили эволюции, различные перестроения, примерные атаки воображаемого неприятеля, которого изображала яхта «Светлана». В общем, Кира остался доволен, тем более что англичане, имеющие тоже несколько своих моторных катеров здесь на озере, под командой Commander’a Kertis’a не могли с нами сравниться ни по исправному состоянию машин, ни по умению управляться, ни по красоте несущихся с 25-узловой скоростью истребителей. У них тоже имелся один такого же типа, как мой «И№1», называвшийся «Dolly Rodger» в честь какого-то их знаменитого разбойника, но за несколько дней до нашего прибытия он на виду Медвежьей Горы взорвался вследствие неумелого обращения с моторами и затонул, имея 40 человек на борту: погибло тогда человек 10, остальные же или сами выплыли на берег, или же были подобраны прилетевшими гидроаэропланами.

Село Шуньга, расположенное верстах в 25 от Медвежьей Горы в глубине узкой губы, имеет пароходную пристань и небольшие склады-сараи возле неё – в них была устроена наша база, склад и летучая мастерская.

Прямо от пристани дорога идёт вверх, в гору, через поле по мосту и упирается в самое село, большое, торговое и богатое, как и все селения Шуньгского полуострова, одного из самых хлебных мест побережья Онежского озера.

Крестьяне здесь сами способствовали изгнанию большевиков: они помогли кап. Дедову, начальнику партизанского отряда, оперировавшему в районе Повенца, переправиться на эту сторону озера через Повенецкий залив и дали ему много добровольцев.

Теперь штаб-квартира Дедова находилась в Шуньге, где он формировал батальон, впоследствии разросшийся в полк. Население очень его любило, солдаты тоже. Здесь на каждом шагу только и слышно было: «Дедов делает то-то, Дедов предполагает это».

Этот край Олонецкой губернии воспет во многих русских песнях, даже обрядовых. Так, например, знаменитый «Добрый молодец Захарьин» ни кто иной как богатый крестьянин из близлежащего села Толвуй, где и до настоящего времени живут его потомки Захарьины, но уже, конечно, не такие богатые, как их прадед, гарцевавший в молодости «на борзом коне» и в «меховой шапке», как поётся в песнях.

Против села Толвуй, на о-ве, расположен старинный Палеостровский монастырь, теперь, правда, тоже в загоне. А когда-то здесь была, например, заключена инокиня Марфа в смутное время, и деревня на Повенецком берегу «Боярщина» носит это название потому, что все мужики там – потомственные дворяне, это была им награда за поддержание сношений между митрополитом Филаретом и заключённой царственной инокиней, матерью первого Государя из дома Романовых. Правда, какой-то приезжий изыскатель выклянчил у них боярскую грамоту и исчез бесследно, но, тем не менее, крестьяне этой деревни никогда никаких податей не платили и, хотя живут они по-простому, по-мужицки, но своим дворянским достоинством гордятся.

Мне особенно приятно было в первый же день нашего прибытия в Шуньгу, вечером, когда небо уже загоралось яркими звёздами, пройтись по дороге к селу. Мы с Шамардиным и Алексисом дошли до моста и сели на его перила, дальше не пошли. Тишина кругом… Из села доносится глухой лай собак, изредка – мычание коров или топот пасущейся поблизости стреноженной лошади. В воздухе – ни дуновения; замерла и речка под нами, соединяющая два небольших озера, – она уснула, отражая в своей поверхности далёкие звёзды.

Хороший, чудный вечер!

Бывает же такое состояние в природе, такая гармония, что даже крики лягушек из болота не нарушают общего впечатления. Так было и на этот раз.

Ещё рад я был от того, что, начиная отсюда, где по сторонам дороги высятся стены золотистой ржи, начиналась и та близкая моей душе Россия, раскинувшаяся по таким же долинам и холмам; дикая тундра, скалы, Северное море – всё осталось позади, начиналась подлинная моя Родина!

Мы молча сидели втроём на мосту, не разговаривая, а лишь прислушиваясь к ночным звукам, но я знал, что мои молчащие спутники в эти минуты были полны того же настроения, той же тишины и ласковой задумчивости, невидимо излучаемой природой кругом.

Но вот от села послышались шаги и голоса нескольких человек, поравнялись с нами – шли Кира и ещё кто-то, поздоровались, оказался знаменитый Дедов. С хозяйским радушием пригласил он нас на следующий день быть у него, обедать. Конечно, мы с удовольствием приняли приглашение, тем более что Дедов, хотя, видимо, и избалованный немного всеобщим поклонением, но производил самое приятное впечатление непринуждённости, смешанной с лёгкой застенчивостью. Он был ещё совсем молодой человек, но не того типа выскочек, что высокомерно звякают в штабах шпорами, стараясь всем и каждому показать свою молодцеватость и выправку.

Весело болтая, вернулись мы на свои катера. Кира поместился на «Светлане» у Лисаневича, там же и Шульгин, и прикомандированный от англичан для связи с нами лейт. Куш, «Иван Иваныч», как звали мы этого простодушного, неумного, но симпатичного англичанина.

Мне на истребитель назначили мичмана Ямылина-Вдовиковского, меланхоличного и «шляповидного», только что произведённого в офицеры гардемарина. Команду на «И№1» составляли три гардемарина-пулемётчика по фамилиям Смирнов, Пеленкин и Юркевич и ещё 10 человек матросов – все славные ребята, привезённые мною из Архангельска, где в своё время, быв в экипаже, я имел возможность выбрать лучших. Особенно мне нравился среди них Михреньгин – старший моторист, находчивый, работящий и всегда весёлый: с некоторых пор я не люблю матросов с мрачными физиономиями, они внушают мне недоверие, напоминают мне тех убийц или, как А. Ф. Керенский называл их «краса и гордость революции», которых я имел счастье видеть весной 17-го года в Балтике.

От матроса нужна не только одна лишь дисциплина, в смысле выправки, но и хорошая, что называется, «лихая» работа. Особенно это важно на небольших кораблях, и это именно качество имелось у моей команды. Выправки военной у них, правда, было мало, они все, за исключением комендора Томилова, служившего в Або-Оландской шхерной позиции, плавали только в коммерческом флоте, но зато в Северном море, где проворство, ловкость и выносливость самые необходимые качества. Воинский вид мне всё же удалось им придать, мой авторитет служил залогом их послушания. Вообще люди у меня на «N1» были хорошие.

Кормились мы хорошо, и я всегда пользовался случаем урвать для своей команды лишнее.

Помещение было очень неважное, стоять нельзя, только лежать в койках или сидеть, но, ведь, было лето, погода стояла отличная.

Моя каюта имела вполне пригодный для жизни вид; три иллюминатора на оба борта, два стола, койка и возле неё обеденный откидной стол, так что в ненастную погоду у меня собиралось до пяти человек гостей, тем более что в шкапчике стола у меня имелся ящик виски…

Последнее время ко мне в каюту поселился ещё мичман Вдовиковский, назначенный вахтенным начальником, он спал на подвесной койке надо мной.

– Для чего он мне? – говорил я Кире. – Я и один справлюсь.

– Ну, всё-таки пусть обучается, может и помочь, если большой поход будет.

– Разве что я на тот свет поход совершать буду, то он меня заменит; да и то сказать, если меня угробят, то и катер погибнет, – шутил я.

– Глупости вы говорите, – слегка сердился Кира. – Вот я вам ещё работу дам.

И он добавлял ещё какие-нибудь обязанности, назначил, например, меня флагманским штурманом и начальником службы связи – пришлось составлять сигнальный свод, перечерчивать карты, имеющиеся всего в одном лишь экземпляре, а также устанавливать наблюдательные посты, писать для них инструкции.

Первый такой пост я поставил на Майской горе, возвышавшейся над пристанью, соединённой с ним телефоном, а оттуда была видна порядочная часть озера, и о всяком появившемся дымке или пароходе мне сейчас же сообщалось.

На Онежском озере красные были несравнимо сильнее нас; они имели пароходы, вооружённые и ещё вооружаемые крупной артиллерией, из тыла к ним безостановочно прибывали подкрепления, даже были, например, приведены в их главную базу – в Петрозаводск – два миноносца из Балтийского моря.

Наши же силы ограничивались привезёнными истребителями. Рассчитывать ещё на что-либо мы не могли. Однако Кира не переставал надеяться получить хотя бы тяжёлую артиллерию для установки на берегу с целью обеспечения владения хотя бы Повенецким заливом. Он без конца писал рапорты то в Архангельск, то мурманскому к-ру порта Дм. Ос. Дарагану, коему в отношении снабжения флотилии Андрей Дмитриевич был подчинён.

Однажды, когда наши истребители только ещё готовились к плаванию, Дараган сам приехал в Медвежью Гору. Здесь ему пришло в голову самому полететь на разведку на одном из гидроаэропланов.

Неприятельские корабли были обнаружены совсем близко от нашей базы, стоящими на якоре у Мягострова.

Дараган испытал на себе вполне налаженную организацию боевой службы Красного флота. Едва гидры начали приближаться, чтобы сбросить бомбы, как на одном из пароходов противника, должно быть, на флагманском, взвился сигнал («ИЗ» – исполнительный) и затем после его запуска загремели залпы. Стрельба красных носила столь систематический характер, что наши гидры вынуждены были повернуть и безрезультатно возвратиться в Медвежью Гору.

– Да, по-видимому, у них налажено: стрельба очень удачная, – сознался Дараган, снимая с себя авиационные доспехи.

Нам, командирам истребителей, он сказал несколько ободряющих слов, но всё же, видимо сконфуженный, уехал, обещая «хлопотать».

С переходом катеров в Шуньгу, параллельно с практикой для командиров в эволюциях при совместном плавании команда обучалась стрельбе из лёгких наших 57 и 47 м/м пушек и пулемётов по щитам. В конце концов, после трёх выходов на маневрирование Кира остался нами доволен и принялся разрабатывать операцию первого нашего боевого похода к неприятельским берегам.

2 августа закончили ремонт моторов, приняли полный запас бензина, снарядов и патронов к пулемётам. В этот день были собраны на «Светлане» командиры. Вооружась картой Онежского озера, Кира занял председательское место в маленькой уютной кают-компании яхты. Рядом расположились Шульгин и Лисаневич – начальники групп катеров, командиры же, т. е. Державин, Соколов, Шамардин и я, а также наш флагманский механик Шпаковский уселись вокруг стола и начали объяснение задания похода и предположенного выполнения. Сам Кира с Шульгиным у меня на «И№1» совместно с «И№4» – Соколов и Лисаневич и «И№5» – Державин должны были идти в южную часть озера, обойти устья рек и бухты, попробовать разыскать неприятеля и атаковать его. «И№15» – Шамардин и у него на катере Commander Kertis во главе английских катеров идти одновременно в Толвуйскую губу и занять село совместно с наступающими по берегу нашими частями.

«Светлана» должна была держаться в районе Мягострова как госпитальное судно и как буксир на случай, если у одного из истребителей «скиснут» моторы – вещь очень возможная.

Предложено было задать вопросы, если кому-нибудь было не ясно что-либо – надобности в этом не оказалось.

Поход был назначен на 3 часа утра 3 августа, оставалось лишь закончить все работы, приёмки и… выспаться.

Обед, устроенный на открытом воздухе на горе у пристани, носил на этот раз несколько торжественный характер, все бодрились, пили за предстоящий поход, в удаче которого ни у кого сомнений не было.

Вечером о нём сообщили командам, те тоже встретили известие о нём спокойно, даже с оттенком веселья.

Работы на тех «И», которые ещё не совсем были готовы, производились всю ночь, до самой съёмки со швартовов.

Английские катера во главе с «И№15» снялись раньше, ещё в темноте. Меня разбудили в 3 часа. Ещё до полного рассвета оставалось не менее часа. Лёгкая дрожь от холодной ночи, от ожидания похода, первого ещё на озере, притом довольно рискованного, охватила меня, но рюмка виски, стакан горячего чая и – стало спокойно, весело и тепло.

Нарочно испытал себя, нет ли дурных предчувствий – нет, всё хорошо. Я ласково провёл рукой по карману, где всегда находился мой «талисман» и стал ещё увереннее.

На мостике уже появилась фигура лоцмана Филина – плотного человека громадного роста.

– Здравствуйте, Филин, ну что, как?

– Хорошая примета, господин лейтенант, чёрная собака взошла на катер, обнюхала и сошла! – улыбался лоцман.

Кира несколько волновался. Он совершенно не спал и, кроме того, его тревожило, что некоторые моторы ещё не испытаны по окончании ремонта: англичане опоздали выйти, а один из них даже до сей поры ещё бился с моторами у стенки.

– Снимайтесь! – наконец, бросил он мне.

Зазвонил телеграф в машинном отделении, затарахтел пущенный мотор, концы отданы, малый – вперёд, лево руля, и «N1», описав дугу, медленно направился к выходу из губы.

– Алексей Алексеевич, снимайтесь, с Богом! – не выдержал Кира и крикнул на «N4», который слегка задержался: моторы не заводились – обычная история…

«Есть, есть!» – отвечает Алексис и тоже звонит телеграфом.

Точно выстрел гремит в воздухе первая вспышка мотора, гулко отдаваясь в окружающей предрассветной тишине, затем равномерно тарахтит мотор и «N4» вступает в кильватер.

С Державиным вышла задержка. Мы уже вот-вот с «N4» скроемся за выступом берега, а он ещё не отошёл от стенки.

– Подымите «буки»! – сердится Кира.

– Ничего, пойдёт, там Шпаковский, – успокаивает Шульгин, до этого времени разговаривавший с заспанным английским Capt. Little-dayl, присланным к нам на поход для связи.

Взвивается сигнал, «N5» отвечает, но ещё стоит у стенки. Затем видно, как у него заработали моторы, выбрасывая облачко смеси пара и дыма сбоку, он поднял шар на малый ход, отошёл несколько от пристани и снова остановился. Шар на стоп.

– В чём дело? Он может или не может идти! – нервничает Кира. – Уменьшайте ход! – и добавляет мне: «Надо обождать».

Но вот снова, сначала с правого борта, потом с левого показалось облачко пара у «N5», он держит шар на «малый ход», затем на «средний» и понемногу догоняет нас.

– Спросите семафором, сколько исправных моторов у Державина, ведь, уже 5-й час, надо торопиться!

Сигнальщик семафорит.

– Два действуют, третий пущу после, – отвечает Дружинников.

– Всё равно, два – так два. Идём! – говорит Кира.

Пускаю второй мотор, потом третий. «Шар долой!»

Истребитель вздрагивает, садится кормой глубже в воду и прибавляет ход. Вышли за маяк «Аусен-наволок», зыбь появилась, брызги летят в лицо, заставляя жмурить глаза, подымаю воротник и удобно облокачиваюсь на рубку.

Кира шагает по мостику, недоверчиво взглядывая время от времени на идущие в кильватере истребители, Шульгин осматривает пушку на баке, Литл Дэйл флегматично курит.

«N4» и «N5» сначала идут на указанной дистанции, потом последний начинает отставать, затем догоняет вновь, заставляя Киру раздражаться, хмуриться.

Рядом со мной стоит Филин, он ненавидит большевиков, он первый доброволец из Шуньги – организатор восстания, собственными руками задушивший комиссара. Он рассказывает мне названия островков, о мелях, о фарватерах, ведь, Онежское озеро – в миниатюре Финский залив или Ботнический залив, полный опасностей то у шхерного вида берегов, то вдруг неожиданно на самой середине озера оказывается мель, где её, по-видимому, и ожидать нельзя.

Пять часов утра. Совсем светло, хотя и пасмурно немного, и ветер гонит облака.

Идём по направлению к Мягострову, рассекая волны, катящиеся навстречу, поднимая белую пену.

– А вот посмотрите-ка туда, к Палеострову, – указывает пальцем Филин. – Никак пароход!

Все приложили бинокли, смотрят.

– Да, Филин прав, – говорит Кира. – И не один, а с ним ещё второй большой и третий поменьше!

– Пароходы, – подтверждает Борис Капитонович.

– Ай, да Филин, – говорю я, стараясь быть как можно спокойнее. – Молодчина! Без бинокля увидел.

– Разрешите поднять сигнал, «вижу неприятеля»? – спрашиваю я Киру.

– Подымайте, и боевую тревогу!

Почти одновременно и на «N4», и на «N5» взвиваются сигналы.

– Боевая тревога! – командую я, но команда уже стоит по местам, заряжается единственная 47 м/м пушка, готовятся пулемёты.

– Разрешите поднять стеньговый флаг? – спрашиваю я А. Д.

– Да, подымайте!

Несколько раз двигаю ручки телеграфа, ставлю на «полный вперёд», катер прибавляет ходу и несётся навстречу противнику.

Ощупываю опять карман с «талисманом», поправляю на поясе под пальто револьвер и совсем успокаиваюсь, оглядываю лица – у всех они сосредоточены, но спокойны.

Из машинного люка появляется улыбающаяся запачканная рожа Михреньгина.

– 1 200 оборотов! – радостно говорит он мне. Кира оборачивается – тоже доволен.

«И№4» и «И№5» не отстают, летят полным ходом в атаку.

– Наши гидры! – указывает Шульгин.

Слева высоко в воздухе три штуки. Оттуда летит красная ракета – «вижу неприятеля», затем вторая, третья.

На неприятельских пароходах мелькают три огонька, два снаряда падают недолётами, третий разрывается в воздухе.

– Противоаэропланная шрапнель!

Вспыхивают огоньки на втором, потом на третьем. Чу! Жужжание в воздухе «ж-ж-ж», затем «бах-бах» – падают перелётом снаряды немного впереди, в стороне. Опять мелькают выстрелы, взметаются столбы воды кверху, то близко, совсем рядом, то в стороне.

«Ж-ж-ж» усиливается постепенно, но быстро звук над головою, кажется совсем близко, так близко, что я наклоняю голову машинально, но, чтобы другие не заметили, говорю рулевому: «Немного права руля! ... Так держать!»

«Есть так держать!»

И мы чуть-чуть меняем курс.

– Посмотрите-ка! – восклицает Шульгин, глядя назад: у самого «N4» подымается столб воды, видна фигура Лисаневича, наблюдающая за ним, свесившись с мостика.

– Чуть не влепили! – говорю я. – А как, по-вашему, расстояние?

– Ещё кабельтов 35. Стрелять рано, – говорит он.

Неприятельские пароходы движутся, скрываются за Сал. островом, осыпая совсем близко падающими снарядами. Мы же стрелять ещё не можем, 47 м/м орудие бьёт только на 22 кабельтова. Они видят нас со своих мостиков, нам же закрывает цель выступ острова.

– Ворочайте обратно! – говорит Кира.

Повернули, описав циркуляцию, отошли прочь от падений снарядов, они уже падают недолётами.

Гидры производят атаку, бросают бомбы, высокие столбы разрывов их поднимаются у бортов противника, направившегося в узкий проход у Мягострова, чтобы выйти в озеро.

Мы снова поворачиваем и с сигналом «атака» летим за уходящими пароходами.

Кира рассчитывал воспользоваться для приближения на дистанцию нашего огня тем промежутком времени, когда, войдя в пролив у полуострова Клим, не все суда противника будут иметь возможность стрелять по нам, а только один концевой. Но на деле вышло небольшое опоздание. Едва мы снова пошли в атаку, как неприятель успел уже выйти на широкое место и открыл по проливу беглый огонь. Нам ничего не оставалось делать, как или же продолжать атаку, или же отступить окончательно.

Без лишних слов Кира принял первое решение: среди частных всплесков и разрывов снарядов мы приблизились на необходимую дистанцию, и вот первый снаряд моей 47 м/м пушки упал у борта одного из пароходов, как оказалось впоследствии кан. л. «Сильный».

Немного выйдя из кильватера, открыли сразу же огонь «N4», «N5», продолжая догонять отряд противника, который почему-то разделился: к. л. «Восток» пошёл по среднему фарватеру, ближе к Заячьим о-вам, «Сильный» же и к. л. «N9» – бронированная речная канонерка – по правому, ближе к селу Кузаранда.

Мы открыли беглый огонь. Я с восторгом увидел, как после одного из выстрелов моей 47 м/м пушки, стоя возле которой Шульгин «на глаз» исправлял прицелы, всплеска не последовало, а вскоре на доте «Сильного» поднялся чёрный дым. «Попадение, загорелся!» – воскликнул я, таща за рукав Little-dayl'а помогать подавать патроны, т. к. подносчик ободрал себе руки и не мог вскрыть ящик со снарядами.

– Куда они идут?! Правее! – кричал в мегафон Кира на «N4»-й, но было уже поздно: сначала «N4», затем «N5» с полного хода перескочили каменную гряду – мель. К счастью, моторы не остановились, бой продолжался, мы подошли на короткую дистанцию к «Сильному», и «N9», и 9 пулемётов забарабанили по мостикам, по палубам. Неприятель не выдержал и бросился к берегу.

– Ур-р-а! – загремело у нас.

– «Ура! – кричал и Кира, и Шульгин, и я, и лоцман Филин, размахивая фуражками. Я в жизни своей не испытывал такого восторга, такой радости! Стоявший на руле Орлов (тот самый, что был у меня на «N13» во время взрыва на Двине) повернулся назад и… бросился на шею Наонфлоту!

Несмотря на общие крики радости, стрельба из орудий интенсивно продолжалась, пулемёты вовсю трещали. Красные выбросились на берег, и видно было, как соскакивали они в воду, исчезая в кустарниках на берегу.

Оставшийся один «Восток», шуруя полным ходом, удирал от нас прочь, продолжая из всех орудий крыть нас, но безрезультатно, с «Сильного» же и «N9» огонь прекратился.

Охрипший Кира-Динжан изо всей силы кричал мне вплотную в оглохшие от стрельбы уши: «Уменьшайте ход!»

Я понял его, скорее, по жестикуляции, чем расслышав. «N4» и «N5» тотчас же поравнялись с нами. Кое-как Кире удалось под шум девяти моторов передать Лисаневичу, «остаться у неприятельских кораблей, осмотреть, сторожить».

– Разрешите… – что-то кричал Лисаневич, проходя возле на «N4».

– Идите к чёрту! Не задерживайте, мы идём догонять «Восток»! – сердился Кира.

Я дал полный ход, и «N1» понёсся вдогонку за сильно уже ушедшим вперёд «Востоком».

– Сколько снарядов? – спросил я.

– Семнадцать! – ответил комендор.

– Да, маловато, – проговорил Шульгин, подымаясь на мостик.

Через 15–20 минут мы уже догнали противника настолько, что первыми дали выстрел; последовало падение у борта «Востока». В тот же момент тот слегка развернулся, блеснули вспышки, и снаряды снова зажужжали над головой.

Мы подошли настолько близко, что шрапнель какой-то небольшой пущенки с «Востока» всё время рвалась над головой.

– Сколько осталось снарядов? – спросил Кира у Шульгина.

– Три, – показал тот пальцами.

– Жаль, ну ничего не поделаешь, ворочайте! – приказал он мне.

Повернули. Ещё некоторое время противник обстреливал нас, продолжая полным ходом удирать: бой окончился.

Что это была за радость, когда после часовой работы Борису Капитоновичу удалось снять «Сильный», оставленный командой, и под крики «ура» он вполне благополучно двинулся в Шуньгу, где на пристани толпа народа уже собралась встречать победителей, конвоирующих взятые в плен неприятельские корабли. Шамардин привёл одновременно захваченный в Толвуе буксирный пароход «Азот», правда, не вооружённый, но очень ценный для флотилии, на обязанности которой лежала и доставка снабжения сухопутным частям по побережью, а до сей поры мы почти не имели для этого плавучих средств.

В Толвуе был бой с батальоном красных, засевших в деревне. «N15» побил повозку, на которой удирали комиссар и командир этого батальона. Они оба теперь находились в толпе среди около сотни захваченных пленных красноармейцев.

Англичане нам завидовали, говорили комплименты. Даже Cap. Kertis, поздравляя Киру с победой, сказал:

– Английский флот не мог бы сражаться лучше!

А это очень большая похвала из уст англичанина.

На следующий день я на «N1» с Наонфлотом и Шульгиным ходили к месту боя снимать второй приз – к. л. «N9», стащенную «Азотом». А вечером все вместе, сопровождая захваченные корабли, торжественно, в присутствии большого количества публики, солдат разных национальностей, столпившихся на молу, мы вошли в Медвежью Гору.

Целую неделю, по крайне мере, продолжалось наше торжество; сухопутные сразу же почувствовали к нам чрезвычайное уважение.

За это дело мы все были награждены. Кира получил даже три награды: чин капитана 1 ранга, орден Георгия 4-й степени и от англичан орден ДСО. Мы же, командиры истребителей, и Шпаковский – по ордену Владимира 4 степени с мечами.

Не буду описывать дальнейших операций на Онежском озере, скажу только, что их было много, и что проходили они у нас блестящим образом. Мне c моим «N1», переименованным после боя 3 августа в «Безжалостного», как самым исправным катером, пришлось побывать во всех десантах, в разведках, обстрелах побережья. Два раза я видел сам Петрозаводск, причём во втором случае я ходил самостоятельно. Вместе с «N4» или «Безрассудным», как он теперь назывался за то, что сел 3 авг. на камни, ходили мы обстреливать с 10-й части Клименецкий о[стро]в, обойдя его до видимости главной базы красных – Петрозаводска.

Может быть, будет когда-либо время, и я подробнее остановлюсь на жизни и боевой деятельности в Онежском озере нашей флотилии*. Сейчас же я опускаю все эти подробности и перехожу к тому времени, когда красные довели свои силы до 16 вооружённых 100, 120 м/м и 6-дюйм[овыми] орудиями пароходов, привели из Балтики 2 миноносца.

Энергичной работе петрозаводских моряков нельзя не сказать комплимента, они превзошли себя, перевооружая всё, что можно, тяжёлой артиллерией, накачивая и накачивая суда на озеро.

Мы всё более и более чувствовали свою слабость. Успех 3 августа не вскружил голову Наонфлоту. Он посылал телеграмму за телеграммой, требуя из тыла крупного орудия, но нам оттуда так ничего и не прислали, пока, наконец, не случилась катастрофа.

Нас едва не отрезали от Медвежьей Горы: в то время, как мы всей флотилией находились в Великой губе, очищая от противника острова. Пользуясь ночью, нам пришлось покинуть, в конце концов, Великую губу и уйти под защиту Мягостровской позиции, правда, очень ненадёжной, т. к. артиллерия составляла пять пушек не превышающих трёх.

Базой для истребителей теперь было село Толвуй. Там мы, командиры катеров, имели отличное «Собрание», частную квартиру в богатом доме, с пианино, кушетками, симпатичной хозяйкой (не правда ли, Миша?!)*, готовившей нам отличные обеды, завтраки, ужины. Собравшись вместе в тесной своей компании, проводили мы долгие вечера наступающей осени. Кто-нибудь пел, играл на пианино, иногда в гости к нам собирались местные интеллигентные дамы: учительницы, беженки из городов, оказавшиеся в сёлах поблизости, – тогда устраивались чаепития, был лёгкий флирт, игры.

Конечно, такие господа, как Шпаковский и Шамардин, легко флиртовать не умели… Ну, да об этом говорить не буду…

Бывали вечера и такие, что мы отправлялись на «посиделки» или, как здесь ещё называют эти увеселительные вечера деревенской молодёжи, «сидеть за котомками». На этих вечерах мы сумели держать себя настолько наравне с хозяевами, устраивавшими их, что заслужили общую любовь и доверие, и нам даже не было очень скучно играть в «фанты» или ещё какую-нибудь несложную игру с деревенскими «барышнями» и «кавалерами».

Хорошее это было время.

Но вот разразилась гроза.

Помню, это было 9 октября утром. Меня разбудил Миша Шамардин, прислав матроса.

– Чай пить? – спросил я.

– Никак нет! Какое-то важное дело.

Одеваюсь. Иду в наше «Собрание».

– Так вот, Митенька, читай! – с горькой усмешкой протянул мне Шамардин телефонограмму.

В ней сообщалось, что красный флот числом до 18 кораблей направляется к Мягострову. Передано из Кузаранды.

– Чёрт возьми, дело – дрянь! Надо идти к Мягострову! – сказал я Шамардину. – Посылай будить Алексиса. Сейчас же готовиться сниматься!

– Я готов! Вот только вопрос, пойдут ли моторы? – неуверенно ответил Шамардин.

Дело-то в том, что за это время наши истребители поистрепались и в данный момент были в плачевом состоянии в отношении главного их качества – хода. Своего «Безжалостного» я только что, неделю тому назад, посадил на камень в Шуньгской губе. Случилось это по моей оплошности – я в том чистосердечно покаялся в своё время Кире: просто я обманулся в расстоянии до берега, вехи одной не было (её нашли впоследствии сломанной) и я на малом ходу, всего лишь при 700 оборотах, перескочил через камень. Теперь у меня можно было, в лучшем случае, пустить два мотора, если же пустить третий – сразу же появлялась сильная течь. У Алексиса на «Безрассудном» работали два мотора, у Шамардина – полная неопределённость: то все три, то ни одного.

Шамардин, разбудив Соколова, направился на колокольню церкви посмотреть, что видно на озере. Пока я с большим трудом через единственную на всём Шуньгском полуострове Центральную станцию передавал телефонограмму с донесением в Медвежью Гору Наонфлоту, он вернулся обратно и сообщил, что несколько судов противника у Мягострова. И действительно послышались раскаты залпов тяжёлых орудий. Телефонограмма из дер. Лебещино, vis-à-vis Мягострова добавляли ещё, что два парохода направились к Кузаранде, вероятно, с десантом.

Я наскоро распорядился с приготовлением всего имущества флотилии к взрыву. После совещания со Шпаковским исполнителем должен был остаться кондуктор Дударев. В случае, если бы по берегу начали от Кузаранды красноармейцы наступать на Толвуй или, если подойдя ко входу в губу один из наших истребителей сделает пушечный выстрел, что означало бы прорыв противником Мягостровской позиции, Дударев должен был поджечь склады бензина и снарядов возле пристани и удирать на оставленном ему небольшом английском катере или пешком по берегу – в зависимости от положения вещей.

Пулемёты же и часть имущества я захватил на всякий случай на истребители.

С большим трудом я, потом Алексис, потом через добрых полчаса Шамардин отошли от стенки и, обогнув остров Речной, пошли к Сал. острову. Там оказался «Сильный», который только что привёз брёвна для установки 120 м/м батареи на Мягострове, но было уже поздно! Замков к этим орудиям ещё не дослали из Мурманска, как неприятель начал операции на озере с одновременным наступлением по берегу.

Вместе с «Сильным» мы попробовали приблизиться к Мягострову, но едва мы подходили к проливу, как противник переносил свой огонь на нас.

Несколько тяжёлых снарядов упали поблизости «Сильного». Он отошёл прочь, мы также.

Проходя мимо меня, Шамардин сообщил, что у него исправен всего лишь один мотор, что делать? Я сказал ему, чтобы он шёл в Медвежью Гору. Неприятель, между тем, закончил почему-то бомбардировку наших позиций и удалился. «Сильный», зайдя с наветра, начал сбрасывать брёвна в воду с расчётом, чтобы их прибило к о[стро]ву. И я, и Алексис тотчас же ошвартовались к нему. Я спросил Лемана – командира «Сильного» – как старшего распоряжений, передав о положении в Толвуе. Последний ответил, что исполняет своё задание, а к нам не имеет никакого отношения. «Делайте, что хотите», – были его последние слова.

Ввиду того, что идти на ночёвку в Толвуй было рискованно: там, у пристани, нас могли бы захватить красные – я пошёл в Медвежью Гору. На озере начался шторм. Уже дело близилось к темноте, надо было спешить. Едва не захлебнувшись один раз волной, катер врезался в неё и начал, было, погружаться, так что пришлось стопорить моторы. Я пришёл часов около 11 вечера в Медвежью Гору. Алексис уже был там: он обогнал меня в темноте.

Шамардин, бедняга, провёл ночь в Шуньге, куда из-за порчи всех моторов добрался уже под парусом, приспособив для этой цели брезент. Его только на утро привёл оттуда на буксире «Азот».

Через час после меня пришёл и «Сильный» с сообщением находящегося на Мягострове Б. К. Шульгина, что дело – дрянь, что у команды после бомбардировки красными, выпустившими 700 тяжёлых снарядов по сравнительно небольшому острову, настроение плохое и некоторая часть намерена даже перейти к красным, предложившим по радио условия сдачи: перебить офицеров, остальным же за это – гарантия неприкосновенности.

Наонфлот собрал на совещание всех офицеров, сообщил, что по имеющимся сведениям среди железнодорожных служащих и других рабочих подготовляется выступление одновременно с нажимом на фронте. Кроме того, что он считает необходимым эвакуацию истребителей и моторных катеров в Мурманск на ремонт, которые оставили нам ушедшие в конце сентября с Мурмана англичане. К тому же вследствие неисправного своего состояния все эти катера не годятся для боевой деятельности, особенно при наступившей осенней погоде и связанных с нею свежих ветрах и холодах, когда является очень трудным даже попросту лишь запустить моторы.

Задача эвакуации всех катеров была возложена на меня. Остаться должны были на воде лишь «Сильный», «Азот», катер «Чесма» и 2–3 моторных катера на всякий случай.

Весь состав флотилии теперь сосредотачивался для сухопутных операций, выделялась пехотная десантная рота. Затем предполагалась организация на зиму бронепоезда. В данный же момент «Сильный» должен был ставить минное заграждение, но т. к. мины были присланы крепостного типа, без ударных приспособлений, то необходимо было их срочно приспособить, переделать для действия на удар.

Дружинников сначала ходил на постановку заграждения, а затем вместе с Соколовым и Шамардиным были назначены в десантную роту.

Лисаневич отправился с небольшой партией ставить со шлюпок мины в Лижемской губе, затем с этими же людьми принимал впоследствии участие в отражении наступления красных на Повенец, имея в своём распоряжении пачку в 5–7 человек матросов и полевую 75 м/м пушку. Он с ними показывал прямо-таки чудеса изобретательности и храбрости.

На следующее утро после совещания (о котором я упоминал выше) я приступил к подъёму на платформы истребителей, но известие о падении Мягострова, пожар Толвуя, видимый, несмотря на 40-вёрстное расстояние, из Медвежьей Горы (там Дударев взорвал и сжёг все склады с имуществом флотилии) и, наконец, донесение воздушной разведки, что красный флот прошёл уже по эту сторону Мягострова, т. е. каждую минуту можно было ожидать его появления на горизонте, – всё это вместе взятое привело к необходимости приготовить все катера к сожжению. Я, временно прекратив работы по их подъёму, занялся привязыванием всего, что только было на воде к стенке стальными тросами и цепями, предположено было, разнеся по молу бензин, сжечь всё до основания в случае высадки неприятелем десанта в Медвежью Гору. После массы приключений вернулись с Мягострова Шульгин, Вуич, остальные офицеры, гардемарины и часть команды, оставшаяся нам верной. Из Толвуя появился Дударев со своими людьми: они бежали после подожжения складов, уже когда неприятель вступал в село.

Противник почему-то медлил, и это дало возможность снова возобновить подъём катеров. В течение двух суток, работая с утра до позднего вечера, иной раз уже в полной темноте, я поднял и отправил все истребители и мелкие катера общим числом 23 штуки и всё имущество, имеющее то или иное отношение к моторам. До двухсот пленных было в моём распоряжении, не считая команды катеров. Работали действительно на скорость – эшелон за эшелоном отправлялись в Мурманск. Совершенно опустела гавань, на воде остались лишь «Сильный» да «Азот», которые должны были разделить участь самой Медвежьей Горы, в попытке овладеть которой красными все были уверены.

Когда вышел последний эшелон на Север, я получил от Киры предписание, отправиться в Мурманск. Н-ком команды истребителей и совместно со Шпаковским организовать их зимовку там, найти соответствующие помещения, разгрузить вагоны, определить количество вывезенного имущества, наладить и пустить в ход мастерскую для ремонта истребителей к весне. Вообще я должен был состоять «агентом» Онежской флотилии в Мурманске, воздействовать в случае надобности на Дарагана, которому Кира после случая с присылкой 120 м/м пушек без замков и негодных мин заграждения больше не доверял.

Распрощавшись с онежцами, мы с С. А. Шпаковским погрузились в теплушку и выехали на Север.

Едва мы отъехали две–три станции, миновали скопления воинских поездов, гружёные орудиями и припасами платформы, одним словом, всю ту железнодорожную суматоху, что характеризует близкий к фронту район, как и нас самих охватило желание пожить спокойной, беззаботной жизнью тыла, отдохнуть, на некоторое время отбросить от себя всё, напоминающее войну.

В Кеми находился в эту пору добрый мой знакомый и друг – Владимир Иваныч Минторович. Он жил по-семейному, не женат, но с женой, служил в одном из учреждений тыла.

Новая его супруга (пока осталась в Совдепии) была милая, хозяйственная, очень сердечная женщина, моя знакомая по Архангельску, т. к. часто бывала в том доме на Финляндской–11, где снимал комнату Минторович.

Мелькнула мысль погостить у них денёк, я сообщил её Шпаковскому.

– Но я с ним не знаком!

– Я вас познакомлю, – ответил я.

– Будет ли удобно приехать к ним чужому человеку?..

– Глупости; мы отлично проведём день–два, нас будут хорошо кормить, будем спать на чистом белье, наконец, дамское общество, чёрт возьми!

– Всё это заманчиво и… well – я согласен! – заявил мой спутник тоном, определённо выражающим принятое решение – это была его черта, ставить точки при принятии того или иного намерения.

Вылезли на станции «Кемь».

Комендант, старлейт Ризнич, конечно, не мог сообщить нам адрес Минторовича, пришлось идти в город, где необходимо было разыскивать его с помощью Управления н[ачальни]ка гарнизона.

Наконец, получили требуемый адрес, и через полчаса сначала я, а затем и Шпаковский отмывали с себя грязь, согнувшись над тазом, а Елизавета Максимовна, с ужасом глядя на наши грязные шеи, из кувшина обливала нас горячей водой, предупредительно указывая, где ещё осталось мыло.

Минторовичи встретили нас очень радушно и, спустя десяток минут, мы уже сидели за столом, обедая «чем Бог послал». А Бог посылал на сей раз превкусных рябчиков с брусникой, пироги рыбные и с вареньем, молоко – одним словом, многое.

С наслаждением испытывали мы чувство отдыха, чистоту, уют, ощущая полную свободу пожить здесь неделю или же завтра уехать дальше, лечь спать или пойти гулять… Я потому останавливаюсь подробно на нашем пребывании в Кеми, что это – один из немногих моментов моей жизни во время войны, когда после чрезвычайно интенсивной боевой деятельности, на смену приходил контраст: тишина, свобода, беззаботность – и не мудрено, что те две–три дамы, в обществе которых в этот вечер мы, болтая немудрёные вещи, пили чай, показались милыми, сердечными и ласковыми; разговор был таким оживлённым и весёлым, хозяева радушны и гостеприимны.

Погостив дня два, тронулись дальше, в Мурманск. Теперь мы уже ехали в купе 1 класса. Наш ручной багаж покоился на полке – иного мы не признавали, отправили вперёд с эшелоном. Полулежа на мягком диване, мы курили отличнейшие английские сигареты и философствовали.

– Не правда ли, милые люди? – начал я разговор.

– Да, конечно, если смотреть с точки зрения данного момента, – говорил Шпаковский. – Вот мы сейчас с фронта, не видели давно женщин, не сидели за столом, накрытым чистой скатертью, и нам кажется, что едва ли не в самый рай попали. Поживём месяц, другой, всё надоест, наскучит – сделается будничным, обыкновенным, тогда весь этот домашний уют и тишина начнут отравлять существование…

– Значит, по Вашему, счастье лишь в переходе от одного контраста к другому?

– Не совсем так, но сейчас, раз мы молоды, мы обладаем жадностью к переживаниям и переменам, и, чем они резче, тем мы более довольны.

– Но это зато и старит нас? Не правда ли, такая жизнь требует расходования сил, запас которых у каждого человека ограничен.

– Согласен; быть может, наступит время, и мы, израсходовав запас энергии, замкнёмся в кругу обыденной жизни, но только не сейчас – сейчас мы живём и хотим жить! – закончил С. А. с подъёмом.

Он потянулся, хрустнул пальцами, как бы расправляя своё мускулистое, сильное тело.

– И когда Вы успокоитесь, ведь, Вам около 30-ти? – улыбнулся я. – Я, кажется, чувствую себя более усталым в жизни, чем Вы, хотя я на шесть лет моложе Вас!

– Бодрее надо быть! – воскликнул он. – И у меня бывает хандра, да ещё какая! До головной боли включительно, но я побеждаю себя, а Вы, значит, не боретесь.

Так беседовали мы весь вечер, спали затем чуть ли не целые сутки, а потом жизнерадостные оба и готовые к новой работе вышли из вагона в Мурманске.

Я не узнал теперь этого городка: он разросся, появились вокзал, магазины, частные постройки. Проведены тротуары, гладкие улицы, хотя часто и без домов вовсе, но с намеченными кварталами, площадями и даже с городским общественным садом.

Будущность огромная ждёт Мурманск; нет сомнения, что этот единственный на севере России круглый год не замерзающий порт расширится, разрастётся и по новой железной дороге к Петрограду и к Москве в недалёком будущем потекут вереницы поездов – край оживится, тундра оживёт.

Но сейчас… Сейчас мы сидели в кабинете командира порта, повергнутые в уныние: не хватает помещений для людей и мастерских, нет средств, нет материалов для тщательного ремонта истребителей. А мы-то надеялись быстро и хорошо поставить это дело, чтобы весной во всеоружии вернуться на Озеро.

Очень тяжело и хлопотливо пришлось мне в эти дни: работы навалилось – бездна, о собственном отдыхе нечего было и думать, тем более что Шпаковский получил от Киры инструкции – ехать в Архангельск налаживать там доставку в разобранном виде вооружённых барж и орудий для флотилии и бронепоезда, а я оставался один с людьми, которых некуда поместить с мастерской, которую нужно развернуть, с 23-мя катерами, загнанными по железнодорожным тупикам на платформах и с двумя сотнями вагонов и платформ, которые железнодорожное начальство и требовало, и умоляло разгрузить.

Уехал Шпаковский, а я принялся за работу, на каждом шагу встречая препятствия, ссорясь со всеми ведомствами и учреждениями.

Началось скандалом с местной милицией. Командир порта не мог мне предоставить помещение для дивизиона. Тогда я сам высмотрел подходящее здание на берегу, у самой пристани, очень удобное, в смысле подъездных жел. дор. путей и, открыв двери, благо дом был пустой, приказал команде привести его в порядок и поселиться. В этом доме помещалась ранее английская почта. Дом был построен не для зимнего времени, но печи имелись, была и кухня с плитой. Эта плита – очень хорошая, в смысле своей компактности, удобства переноски – и послужила причиной столкновения с милицией, имевшей на неё виды…

Едва мои люди начали устраиваться, как явился какой-то субъект типа старорежимного городового, но в офицерской форме, и заявил, что он с рабочими пришёл взять плиту.

Такая наглость меня возмутила, я разорался на него:

– Мало того, что вы приходите сюда без моего разрешения, вы ещё хотите нас без плиты оставить! Уходите вон!

– Я не уйду без плиты! Меня прислал за ней начальник милиции.

– Убирайтесь вон!

– Вы не имеете даже права занимать этот дом без ведома и разрешения милиции. Я буду жаловаться помощнику генерал-губернатора!

– Жалуйтесь кому угодно, а сейчас немедленно – вон!

Милицейский стоял, не уходил.

– Плотников! – крикнул я бравого моториста, исполнявшего у меня обязанности фельдфебеля. – Поставить часового с винтовками у двери и без моего разрешения никого не впускать, а этих субъектов вывести вон!

Матросы, конечно, были довольны случаю поссориться с милицией. Когда доблестный представитель её выходил с угрозами, оказать вооружённое воздействие, его провожали усмешками уже стоящие у дверей часовые.

«Субъект» оказался помощником н-ка милиции. Он составил протокол, нажаловался своему патрону – есаулу Сокольникову, тот – Погенгубу.

Прихожу я как-то обедать в гарнизонное Собрание, ко мне подходит н-к гарнизона – старый знакомый – полковник Дилакторский.

– На Вас, Астафьев, жаловался мне Ермолов (Погенгуб), просил наложить взыскание. Расскажите, в чём дело.

Я рассказал.

– Так вот, – заключил Дилакторский, – я бы на Вашем месте этому сукину сыну, что хотел взять плиту, ещё и морду побил бы, но всё же, раз уж вышел скандал, я объявляю Вам замечание.

И затем мы мирно сели обедать, вспоминая о Шенкурске, об общих знакомых. Тем и закончился скандал, но за ним последовала целая серия других. Стоит только вагон вблизи помещения команд, с рельс сошёл – железная дорога обвиняет матросов, что они подложили доски или перевели стрелу. Милиция, конечно, раздувает это дело. Торговый порт, к которому должно было отойти это здание под таможню, начинает требовать его себе. Вся эта компания, спевшись, бросается к Погенгубу. Тот вызывает Дарагана. Последний начинает приставать ко мне, что вот Вы заняли вагоны, не разгружаете их, а Морскому ведомству приходится платить за них, что надо с местными властями считаться, надо их подмаслить, сделать соответствующие винты.

– Никуда и ни к кому я не пойду! – упорствовал я.

– Ну, вот хоть к Марии Семёновне (супруга комфлота Иванова, «скучающая» в Мурманске), она так интересуется вашей флотилией.

– Увольте, Дмитрий Осипович, не хочется мне обзаводиться знакомствами, – отнекивался я, да, по правде говоря, и времени у меня было мало.

Приходилось изготовлять всё своими средствами, строить помосты для истребителей, снимать их с платформы с помощью неисправного крана, с трудом полученного у н-ка дороги инженера Бутаревича, одновременно же разгружались вагоны, нельзя также было и моторы оставлять без внимания – их могли разморозить, словом, работы по горло.

Помещался я в том же здании, дощатой перегородкой отгороженной от общего помещения комнаты команды: из щелей дует, двери закрываются плохо, затопишь печь – жара часа на два такая, что дышать трудно. Печь раскалена докрасна старающимся Мишкой Гагариным, моим вестовым по прозванию «чурбан с глазами», а затем сразу же так холодно становится, что зуб на зуб не попадает. Спать надо в спальном канадском мешке: он меня только и спасал – отличная вещь, на гагажьем пуху – легко, мягко и тепло.

Вставал я рано, часов в 7 уже пил чай, хотя и при свете электричества. Голова свежая, от холода масса энергии – ведь, на ночь вода, оставленная в стакане в моей комнате, покрывалась слоем льда! Сразу же разводил команду на работы и, когда часов в 8 появлялся на горизонте Дараган, я сопровождал его в обходе порта, на ходу делал доклады.

Постепенно мне удалось отвоевать ещё несколько сараев возле, так что образовался целый городок Онежской флотилии с развивающимся над моим домом Андреевским флагом.

До 12 присутствовал на работах, давал инструкции кондуктору Дудареву на послеобеденное время и нёсся в Собрание обедать. Узнавал там от Дилакторского новости с фронта, сплетни и слухи из Архангельска и из заграницы, и в 2 часа шёл или к командиру порта, или к н-ку дороги, или ещё куда-нибудь по делам. Около 2 ч. дня возвращался домой, до 6 – присутствовал при работах, потом опять спешил в Собрание ужинать.

Около 8 ч. я дома. Разбирался в бумагах, подготавливал списки вагонов для завтрашней разгрузки, для отправки в Медвежью Гору. Кира теперь, если ему что-либо требовалось, обращался по телеграфу ко мне, я доставал требуемое в Мурманске, в порту или транспорте-мастерской «Ксения», грузил в вагоны и высылал ему.

Часов в 10 я всё заканчивал, кричал: «Мишка!». В дверях появлялся мальчуган ростом с подростка, но со старообразной физиономией, ибо этому чудовищу на самом деле было 20 с лишним лет, он был, попросту говоря, дегенерат: очень хитрый и развращённый, но способный расплакаться как 10-тилетний мальчишка, которого он напоминал ростом, фигурой и пискливым голосом.

– И на кого ты похож, Мишка! – говорил я. – Ведь, ты рассказывал, что отец у тебя был рослый!

– Прохожий, должно быть, работал, – беззастенчиво, с гнусной улыбкой отвечал Мишка.

Нахал он был страшный, но меня любил и побаивался. Озорничал, рассказывал гадости, а иногда, возвращаясь домой попозже, я заставал его у себя за столом, переписывающим какое-нибудь сентиментальное стихотворение из «Сонника» – его книги для чтения.

Всё же Мишкой я был очень доволен. Чай он всегда вовремя поднесёт, варенье купит, иногда даже испечёт оладьи: матросы воровали белую муку на пристани, обманывая бдительность часовых, и давали Мишке, чтобы тот изготовил что-нибудь и мне, но чтобы не говорил, откуда мука.

Так вот, пока я пил чай, Мишка сидел на корточках перед печкой и, помешивая дрова, излагал свои взгляды на положение вещей, передавал новости дня.

Его же обязанностью было покупать мне билеты на концерт или в театр – в это время здесь подвизалась труппа Зборовского. Я же любил бывать у них, если честно m-me Зборовская в гриме напоминала мне далёкую Лидочку, и приятно было из первого ряда кресел рассматривать эти широко расставленные одна от другой брови, прямой нос, с миндалевидными чёрными блестящими глазами по сторонам его и страстные губы на бледном лице; шорох шёлка – та тоже любила именно шёлк – напоминал мне промелькнувшее увлечение. Андрюша, ты помнишь ли наших Лидочек на Максимилиановском переулке, ведь, твою подругу тоже звали Лидой!

Помнишь ли, как приехали однажды на Маслянную неделю из Гельсингфорса, а домой ни ты, ни я так и не показались, и ещё не раз, приезжая в Петроград, мчались мы на извозчиках с вокзала, прежде всего, на Максимилиановский?

Да, хорошее было времечко, ушло оно, должно быть, навсегда…

Так вот иногда, возвращаясь домой, мне приходилось считаться с фактом: купленный билет и обязательно кресло первого ряда лежал на столе – это Мишка проявлял собственную инициативу, волей-неволей приходилось идти смотреть очередной фарс.

Меня, не стесняясь, публика рассматривала в театре: я был новый человек здесь, в Мурманске, где все знали друг друга до мельчайших подробностей, а жил я замкнуто, ни с кем не знакомился. Кроме того, меня рекламировал дом с развивающимся над ним Андреевским флагом, живущие там же матросы, коих все почему-то считали скрытыми большевиками, замышляющими переворот, о чём функционировали различные не имеющие оснований легенды.

Я особенно жаловаться на поведение своей команды не мог, она вела себя вполне благопристойно и, если бывали скандалы, то обычно на почве «что вот де мы с фронта, а вы – в тылу отсиживались». Столкновения у них происходили с милиционерами и солдатами комендантской команды, у которых мои отбивали «нежный пол», устраивая каждую субботу «балы» с женщинами.

Так проходили дни за днями. Скучно бывало лишь по вечерам да по праздникам.

Зима стояла самая свирепая. Снегом завалило всё кругом, и днём небо сверкало самыми нежными тонами красок: от бледно-розового переходя к голубому. Очень красиво небо зимой на свету!

И ночью красиво: северное сияние охватывает добрую часть тёмно-синего бесконечным количеством ярких звёзд усыпанного свода, перекатываются, догоняя одна другую, волны света; если задумаешься, взглянешь вдруг на небо и – страшно становится от величественности этой картины, точно кто-то живой, могущественный светит оттуда, из бесконечной дали колоссальнейшим прожектором, преодолевая темноту ночи.

А сидишь у себя в комнате – мысли, мечты, воспоминания – одно за другим толпятся в мозгу, начнёшь писать – останавливается рука, перо выпадает, и так, не шевелясь, сижу долго-долго, пока «чурбан с глазами» не начнёт греметь перед самым лицом посудой, готовя чай.

Чудесный климат зимой в Мурманске, до – 40о морозы доходят, а не холодно, должно быть, вследствие отсутствия ветра, городок закрыт отовсюду высокими горами, усеянными по склонам хвойным лесом и кустарниками, тёмными пятнами, отчётливо выделяющимися на безукоризненно белом снегу.

В темноте вечера огоньки домиков на склоне горы, грея подошвы, манят своим тихим поблескиванием к уюту, к камину, где пылали бы мягким тёплым светом уголья, а бледный резкий свет вокзальных фонарей зовёт туда, в Петроград, домой!..

Смешно сказать: «Домой». А где мой дом, где приют?

Разве есть хоть какая надежда, что сохранилась моя семья, ещё до моего отъезда на Север, начавшая разъезжаться кто куда, в поисках покоя, возможности существовать…

А всё же по вечерам забываешь все эти обстоятельства, обманываешься, мечтая, что и меня ожидает отдых, очаг.

Проходят дни, недели…

Сначала вспыхнула надежда, когда армия Юденича наступала на Петроград. Ещё бы! Ведь, даже благодарственные молебны служили в Мурманске, а затем все упования рассеялись и наоборот, одна за другой скверные вести стали получаться с фронта: гибель взорванного «Сильного» при подходе противника к Медвежьей Горе, сожжённый dsот (?), недостатки на позициях тёплого обмундирования, табака, сахара – всего того, что нам в тылу кажется мелочью и что очень ценно на фронте.

У кого язык подлиннее, те стали уже шептаться о возможности продержаться до весны, правда, потихоньку, но это шептание имело своё действие: открылись даже кое-какие большевистские организации среди матросов (не моих) и рабочих Мурманска. Одно время мне даже пришлось высиживать день и ночь дома при команде, не увольняя людей в город, где производились аресты.

– Что это г-н лейтенант кругом нашего дома (1 слово неразборчиво) стоять? – спрашивали меня мои мотористы. – Разве, что случилось в городе?

– Нет, должно быть, боятся, что вы участие примете. Ловят большевистских агитаторов, – не стесняясь, говорил я, считая, что лучше избегать всякой лжи.

Может, потому и прошли эти дни спокойно среди моей команды, что я ничего не скрывал от людей и честно высиживал вместе же с ними в бараке, пока, наконец, комендантская команда не удалилась, сняв оцепление, а то, ведь, онежцы наши были народом отчаянным и пулемётов имели много – туго пришлось бы тем, кто вздумал бы их арестовывать.

Маленькое разнообразие наступило, когда в одно прекрасное морозное утро в мою каморку ввалил прибывший из Медв. Горы лейт[енант] Пал Палыч Аннин – готовить бронепоезд приехал. Поселился он у меня же, на верхней койке, и теперь перед сном я имел удовольствие прослушивать мою любимейшую оперу – «Пиковую даму», которую всю подряд, по моей просьбе, вполголоса Пал Палыч исполнял почти ежедневно.

Затем приехали – как-то в самом начале декабря – Кира и Шамардин. Первый пробыл дня три и уехал обратно в Медвежью Гору, а Миша отправился на ледоколе в отпуск в Архангельск с категорическим наказом Киры – извлечь оттуда Державина, вот уже месяц околачивавшегося там. Вместе с Кирой, когда он уезжал в Медвежью Гору, и я выехал прокатиться в Кемь, к Минторовичу в гости. Вместе, в одном поезде отправлялся и эшелон матросов команды тральщиков, отправляемый под начальством Бруно Садовинского, на фронт на зимнее время. Путешествие было весьма не из приятных: перепившиеся денатуратом матросы вели себя шумно и скандалили.

Особенно дал им повод пошуметь случай с одной из теплушек, которая сошла с рельсов и версты три прыгала по шпалам, пока, наконец, не остановили поезд и к тому же очень удачно – в десяти саженях от моста. Остановись он на несколько минут позже, часть поезда спрыгнула бы в бурливую среди замёрзших берёзок быструю речку.

В Кеми я провёл дня 2–3.

Успел за это время познакомиться с чрезвычайно милой дамой, полькой по происхождению – m-me Ворожейкиной. Бывал на любительских спектаклях, в гостях, вместе с Минторовичами, отдохнул и развеялся, а когда вернулся в Мурманск, снова потекла обыденная работа, обеды и ужины в Собрании с тою лишь разницей, что теперь я ходил туда не один, а с Анниным. Иногда вечера проводил [в обществе] некоего Ляуданского – очень интересного и порядочного человека, несмотря на то, что когда-то в начале революции он был представителем Мурм. Совета. Но теперь эта его деятельность не оставила в нём ничего, кроме разочарования в революции, в российской демократии.

Из Архангельска то и дело стали прибывать грузы от Шпаковского, добывающего разное имущество для флотилии. Я принимал их и складывал пока на хранение в своих бараках.

Однажды с пароходом прибыл, наконец, и Державин. Дня два подряд он рассказывал мне архангельские новости, советовал также съездить в отпуск повидать Крича, женившегося как раз 3 августа, то есть в день нашего первого и самого главного боя на Онежском озере, а также и других приятелей – Вейсенгофа, барона Рооп – все они подвизались сейчас в Архангельск. Обратился я за разрешением к Кире, тот благословил, и мой отъезд был решён. Оставалось только дождаться ледокола.

Наконец, выяснилось, что идут «Канада» и «Соловей Будимирович», и на втором я получил место. Уходили они одновременно – оба 8-го января, днём. За 2–3 дня прибыл в Мурманск Сергей Павлович Павловский; он тоже намеревался ехать в Архангельск, но билет получил на «Канаду» – ехать вместе не пришлось.

Наступили последние числа декабря. 31-го я уложил все свои вещи: которые не брал с собою, – а накопилось разного имущества у меня много, – в громадный, мною же самим сооружённый сундук, сделанный специально, чтобы избежать большого числа мелких чемоданов, мешков и т. п., чего я страшно не люблю, были уложены все мои книги, трофеи Онежского озера1, одежда, бельё. Всё это оставалось в Мурманске на попечении Дружинникова, с собою я взял только самое необходимое, что Мишка Гагарин и рулевой с «Безжалостного» Яковлев, которые ехали со мною в отпуск, могли помочь мне нести в случае надобности.

Встречу Нового года решено было устроить втроём: я, Державин и Павловский. Державин помещался в доме рядом с Управлением порта; вечером, часов около 10 собрались мы в его комнате, украсили её флагами, наладили освещение – вообще придали вид, соответствующий торжественному случаю. Мишка принёс из Собрания посуду, рябчиков, закуску, заказанный там специально сладкий пирог, расставил всё это на столе и ½ 12 доложил:

– Кушать готово!

С его стороны были приложены все усилия, чтобы всё выглядело «как в лучших английских семействах». Он даже приоделся почище и против обыкновения причесал свои вихры, неизменно торчащие на затылке.

– Начнём! – пригласил Владимир Дмитриевич как хозяин дома. На более красноречивое приглашение был скуп Володя!

Обычный разговор, подробно на котором я останавливаться не буду – его знают все, кто любит в зимний вечер, собравшись в тёплой компании за столом с такими закусками, что невольно тянется рука к графину с водкой, продолжался в течение получаса, пока мы предварительно проводили Старый, 1919-й год.

В 12 часов, крепко расцеловавшись друг с другом, пожав руки с искренними пожеланиями добра и счастья, уже весёлые и радостные, начали мы 1920-й год.

Друзья мои! Испытывали ль вы когда-нибудь желание поделиться своими чувствами и мыслями с искренними друзьями, понимающими вас с полуслова, друзьями, которые выслушают вас и взамен выложат и то, что сами на душе имеют, всё без утайки, все сокровенные свои мечты?

Если да, то кто из вас может отрицать, что это были лучшие моменты вашей жизни, моменты, когда тяжёлые невзгоды забываются, снимаются с ваших плеч, и нет уже той тяжести, что только что давила грудь.

Такие моменты часто бывали у меня по вечерам, в тесной компании друзей и с бутылкой вина на столе.

Загораются взгляды, кипит речь, смех искрится беззаботный, шутка так добродушна, хотя в другое время и из других уст она была бы оскорбительна и дерзка, а в этот час – всё говори, всё можно: и тебя поймут, и ты поймёшь.

Но вот выпита добрая половина бутылок, уж Мишка, которому то и дело перепадало по рюмке, дремлет в углу, иногда вскакивая и стараясь понять, что ему говорят.

Накурено в комнате и с «dry djin»ом сидим мы за чашкой кофе.

Разговор идёт о предчувствиях.

– Глупости это, конечно, – говорю я.

– Но, что касается встречи Нового года – я суеверен. Почему я носился сегодня, чтобы раздобыть вина? Потому что, Боже, сохрани, встретить Новый год скучно – таким он и будет. Вот, например, прошлый раз встретил я его спящим, т. к. Крич уезжал тогда, а я оставался один в Шенкурске – и весь год прошёл в отношении моей личной жизни точно в спячке, ведь, у меня не было ничего, пусто так и грустно… Этот же год мы встретили, слава Богу, хорошо, значит и дальше будет жизнь и веселье…

– Ну, а как же по твоей теории придётся считать завтрашний наш с тобой отъезд? – заметил Павловский. – В 1-й же день и – в дорогу.

– Неизвестно ещё, не шути, может быть, и действительно придётся путешествовать; почём знать, вдруг эвакуация будет?

Разговор перешёл на эту тему.

– Знаешь ли, признаков серьёзных нет никаких, – сказал Дружинников, – а у меня что-то подсказывает внутри, что дело – дрянь… Сны, опять же – всё большевики снятся…

Мы засмеялись.

– Ну, брат, что касается снов, то я им не верю! – сказал я. – Не пришлось мне ни разу наблюдать, чтобы они напророчествовали верно.

– Да уж тебе-то, Дружинников, эвакуации чего бояться? Сел на оленей и айда в Норвегию или в Финляндию – куда хочешь. А вот мы – нам хуже: случись что, прорвут красные фронт на железной дороге, так в Архангельске и останешься, съездили, значит, в отпуск! – засмеялся Сергей Павлович.

– Да, ни один пароход в таком льду не выйдет, да и угля, говорят, мало у нас, добро, если хоть на ледоколы хватит, – согласился я.

Опять разговор перешёл на другие темы, но Державина никак было не развеселить и даже когда, уничтожив всё спиртное, отправились из дому к миноносцам поздравлять знакомых – мы с «Собакой» тарахтели, стреляли в воздух из револьверов, а он, молча, шёл сзади, подгоняя засыпающего на ходу Мишку (мы зачем-то захватили и этого последнего с собой, так, в голову пришло). По пути встретили Аннина – он шёл от знакомых поздравлять нас.

– Так, уезжаете завтра?

– Да, завтра, около часу дня, – ответил я.

– Ну, так, так, поезжайте, а мы с Владимиром Дмитриевичем останемся, значит, вдвоём…

Распрощались, пошли дальше, проваливаясь в глубокий снег.

Обойдя миноносцы и тральщики, вернулись усталые домой; плакал Мишка, который в темноте упал в угольную яму на «Кап. Юрасовском», где мы посетили нашего знакомого командира – лей-та Милевского.

Измученные, полураздетые улеглись мы спать, и я проспал бы, может быть, отход ледокола, если бы утром меня не растолкал мой рулевой Яковлев.

– Вставайте, г-н лейтенант, не опоздать бы, я Вас уже целый час разбудить не могу!

Пришлось подыматься и, захватив вещи, поспешил на «Соловья», занял своё место и мрачно прогуливался по курительному салону, хотелось выпить чего-нибудь особенного, такого, чтобы перестали разбегаться мысли и не мучила бы жажда.

– Ну, вот и я, пришёл тебя провожать, – раздался за спиной голос Державина.

Я обернулся удивлённый: ведь, он остался ещё спать, когда я уходил; такая любезность меня удивила.

– Что это ты встал? – осведомился я.

– Эх, хотелось бы мне с тобой поехать в Архангельск!

– Поедем! – пошутил я.

– Да, с удовольствием бы. Ну, прощай, кланяйся Кричу!

Мы поцеловались, и он ушёл.

Я его видел тогда, сам того не предполагая, в последний раз…

Засуетились на палубе, забегали, послышались команды: должно быть, отходили от пристани, несмотря на окутывающий Кольскую губу туман. Послышался шум винтов, раздались свистки – это мы переговаривались с «Канадой», тоже отходящей от стенки.

Я спустился в кают-компанию, там было несколько знакомых, у всех настроение повышенное, праздничное. «Ведь, сегодня 1-й день Нового года!» – вспомнил я. Голова варила туго.

Комфортабельны и уютны помещения на ледоколах; я с наслаждением полулежал в кресле, шёл в один салон, в другой, одевшись, выходил на верхнюю палубу, и тогда резкий контраст подчёркивал разницу между светлой и тёплой кают-компанией и неприглядной тьмою зимнего вечера с моросящим не то дождём, не то мокрым снегом. Такое плавание продолжалось четверо с лишним суток. Надо только добавить, что у горла Белого моря начался сначала мелкий лёд, а затем сплошной, и «Соловей» с «Канадой», разбегаясь, помогали друг другу пробиваться в его толщине.

Однако дело это подвигалось чрезвычайно медленно и служило причиной нашего столь долгого путешествия. Несмотря на комфорт и всякие удобства, мне наскучило это плавание. Но вот, наконец, как-то утром показался город, а днём, в 4 часа, мы подошли к стенке Экономии – таково название морского порта Архангельска.

Встретились с Сергеем Павловичем на пристани, команда погрузила наш багаж в поезд, и мы выехали в город, до которого было ещё вёрст 60. Потом, по прибытии, направились прямо в гостиницу под названием «Троицкие номера» – это считается, во-первых, лучшим hotel’ем для прибывающих, а во-вторых, «номера» расположены vis-à-vis Собрания, на противоположной стороне Троицкого проспекта.

К нашей удаче оказался незанятым один двойной номер, в нём мы и обосновались; это было около 8 ч. вечера, а в 8 ½ мы уже входили в двери Собрания – ужинать.

– А, Дмитрий Иванович! – раздался голос возле – меня приветствовал Шпаковский. – В отпуск приехали?

– И в отпуск, и по делу: буду покупать кантину для Онежской флотилии, – отвечал я. – А как идут у Вас дела?

– О, очень хорошо, полным ходом. Вы привезли людей?

– Привёз несколько человек.

– Я их тотчас же поставлю на работу. Ну, пока до свидания, поговорим после.

Подымаюсь по лестнице, встречаю кого-то из знакомых.

– Крич здесь?

– Крич теперь целыми днями напролёт дуется в карты, и сейчас он в карточной комнате.

Зашёл туда. Николай обрадованно бросился навстречу. Обнялись, поцеловались.

– Сейчас кончу и – прибегу.

Уселись ужинать с Сергеем Павловичем. Через пять минут у нашего столика собралось множество приятелей, по обыкновению «обросли».

Пришёл Шамардин, Петя Вейсенгоф, Рооп.

Пришлось подробно рассказывать новости, что делали на озере в Мурманске. Случайно взглянув на лежащую на столе газету, я как будто заметил свою фамилию, смотрю – приказ о награждении меня, Соколова, Державина и Шпаковского орденом Владимира 4 ст.

– Совпадение-то какое с приездом, – показал я присутствующим.

Начались поздравления, пожатия рук.

– И спрыснуть бы надо!

– Нечем.

– Ну, как-нибудь на днях.

– Хорошо, идёт!

Уже только около 11 часов возвращались мы с Сергеем Павловичем и Шамардиным в гостиницу, нас провожал Крич.

– А у меня вино есть! – как всегда чрезвычайно хитро заявил Павловский. – По случаю, значит, приезда…

Согласились, нас, ведь, уговаривать не приходится!

Разговор вращался на тему о пережитом за время расставания.

– Тебе, вероятно, Державин уже рассказывал подробности нашей жизни на озере, o bon 3 августа…

– Да, рассказывал. День 3 августа знаменателен и для меня – ведь, это день моей свадьбы!

– Забавное совпадение; однако, ты плохо сделал, что не известил нас. Получилось такое впечатление, что ты потихоньку от нас женился. Ведь, теперь ты отрезанный ломоть для «шайки», женатик!

– Горе-женатик, добавь, по крайне мере, – с усмешкой поправил Крич.

– Отчего?

– Я сделал страшную глупость, а теперь чуть не плачу, да поздно. Всего, ведь, недели три прошло после свадьбы, как я жену на юг отправил, испугали нас англичане, уходя из Архангельска, уверили, что всё равно нам эвакуироваться придётся, ну я и отправил Веру. А после – такая тоска стала, так грустно, хоть пулю в лоб пускай. И от неё ни писем, никаких известий, добро ещё, если всё у неё благополучно… Вот и начал я с той поры все дни за картами проводить, иначе места себе найти не могу!

– Ну, ничего, увидитесь ещё…

– Думается мне, что и женился я напрасно, пожалуй. Убьют раньше, чем доведётся встретиться.

– Ерунда, брат, поедем к нам во флотилию. Я, ведь, между прочим, уполномочен Кирой добывать тебя к нам, будешь налаживать подводную лодку. Ну, да об этом ещё поговорим после. А хочешь, я расскажу, как твою свадьбу праздновали. Слушай. Стояли, видишь ли, мы в Шуньге, когда получили от «Собаки» письмо: он сообщал о том, что ты, мол, теперь человек женатый, для нас чужой. Ну, разумеется, собрались мы вечером у Державина на «Беззаветном» и давай виски глушить, разговаривали о тебе, заочно желали всяких благ и тому подобное, прочувствованные тосты говорили: что вот, де мол, мы осиротели, что ещё одним холостяком меньше стало… И Алексис принимал участие, чуть ли даже, кажется, пытался речь сказать…

В конце концов, надрались мы так, что Алёша отодвинул бутылки в сторону, лёг на стол и говорит, что «он – дома». Дружинников натурально заспорил, доказывал, что катер – его, а не Алексиса. Но последний настаивал на своём, пока, всё же, его не уговорили и не доставили на «Безрассудный», стоявший рядом борт о борт.

Ну, так вот. Сплю я утром и чувствую, толкает кто-то меня и докладывает: «Г-н лейтенант, начальник флотилии на «NIS» идёт». Я вскочил как встрёпанный, послал будить остальных командиров, а сам, наскоро одевшись, вылетел наверх. И вовремя – «NIS» уже швартовался.

А, надо тебе сказать, что Кира в это время только что запретил нам пьянствовать: очень уж злоупотребляли мы после 3 августа… «Ну, – думаю, – скандал выйдет: все спят, вдруг позовёт – всё и выяснится».

Поздоровался Кира со мной, с выстроенной во фронт командой, пошёл на берег, я – за ним. Как назло появляется из люка всклокоченная голова Дружинникова, но, т. к. он всегда любил поспать, Кира не обратил внимания на заспанную физиономию.

Стоим втроём у пристани, разговариваем. Вдруг появляется бодрым шагом Алексис. Взглянул я на него и чуть не прыснул со смеху. Представь себе, на совершенно бледном лице нос со слезающей от солнца кожей, да какой нос – совершенно сизый! Рожа – жёваная.

Смотрю на Киру, тот взглянул на Алексиса, видимо, понял, ничего не сказал, но его так и передёрнуло. «Надо, – думаю, – правду выкладывать».

– А мы вчера вечером приняли немного… – начал я.

– Вижу, очень хороши!

– Причина, Андрей Дмитриевич, уважительная: Крич женился.

– Как Крич женился?! – раздался вдруг удивительный голос Соколова.

Секунды три продолжалось молчание. Затем гомерический хохот – ведь, полночи пропьянствовали, он же сам участвовал и вдруг – такой вопрос. Кира даже рассердился:

– Хороши же Вы, Алексей Алексеевич были, если даже не помните, что именно праздновали! – закончил я свой рассказ Кричу.

– А чай, разве, Кира не любит, рюмку? – спросил последний.

– Любить-то он и сам любит, – ответил я, – да вредно ему пить, сердце не в порядке, вот и запрещает, чтобы мы его не соблазняли.

Разговор оживлялся по мере выпитого, и только поздней ночью ушёл Крич к себе на «Чесму», где он служил.

Что может быть приятнее, как после долгого напряжения работы, после всякого рода лишений бивуачной жизни, наконец, после пятидневного путешествия во льдах, затем весёлой и радушной встречи с друзьями, погрузиться в объятия давно неведанных мягких чистых простыней, хотя бы и в номере «Троицкой гостиницы» в Архангельске, и чувствовать впереди месяц отдыха, свободы, полного ничегонеделания, развлечений.

Крич обещал начать чуть ли не со следующего дня водить нас по концертам, вечерам и в театр; как крепко и здорово спится в этом случае!

Проснулись мы с Сергеем Павловичем от стука в дверь. Влетает вечно энергичный Крич. Влетает с Зеховым, начал тормошить: и туда-то вы, лентяи, опаздываете, и там-то вам надо побывать, и ещё, и ещё.

С сияющей физиономией вытянулся в дверях Зехов.

– Здравия желаю, г-н лейтенант! – приветствовал он по-солдатски.

– Здравствуйте, здравствуйте, отец Родион. Как живёте?

– Покорнейше благодарим.

– Что нового у вас, как дела? – спрашивал я, одеваясь.

– Нога вот только ныть начинает, – озабоченно потрогал себя за ногу, обутую в валенок, Зехов, по своей постоянной привычке повернувшись вполоборота.

– Так вот и в Шенкурске перед уходом было! – вдруг добавил он.

– Ну и понятно, почему! – сказал я, смеясь. – Я-то, ведь, не зря приехал – заберём и вас, и Николая Александровича к нам на озеро, вот и оправдается примета.

Зехов вопросительно посмотрел на своего повелителя.

– Да, да, отец Родион, поедем скоро. Сначала в Мурманск, а потом на Онежское озеро, – подтвердил Крич.

– Есть! – удовлетворённо кивнул головой Зехов. – То-то я чую, что с ногой не ладно…

И он, бубня себе под нос, пошёл что-то перебирать в углу.

Заданий нам много надавал Николай на этот день и, главное, «всюду непременно надо успеть». Одеваясь, мы всё же решили, что самое главное – съездить в Соломбалу к командиру порта [и] получить полагающиеся на праздник Рождества водку и вино.

– Штаб от нас не уйдёт, – рассуждал Сергей Павлович. – Явиться туда и к коменданту всегда успеем, вот только разве за ночным пропуском зайти надо, это – важная вещь!

Наскоро напившись чаю, мы сели на извозчика, и он помчал нас по Троицкому проспекту.

– А всё-таки изменился Крич, – проговорил Павловский.

– Да, он стал задумчивым, немного грустным.

– Ещё бы, женился, да и сообразил жену эвакуировать, а сам остался один.

– А хорошо всё-таки быть холостым, – сказал я, – никаких забот, ничего!

– Это-то верно, хорошо, – согласился Сергей Павлович. – Да вот ежели бы папа с мамой были бы здесь, как раньше, всё у тебя в порядке: бельё чистое и не пропадает, деньги есть.

– Домой не показываешься, а нет – пришёл домой, и комната есть, и сыт.

– Что, «Собаченька», плохо теперь без папы с мамой стало? Мы тебе завидовали. Помнишь тогда, прошлой зимой, когда ты в чистеньких туфлях, в крахмаленых воротничках да в манжетах порхал, а мы в солдатских френчах да в валенках; в «катаньцях» – как говорят мужики, из Шенкурска приехали! Беспризорной, знать, теперь «собачкой» будешь, – сострил я.

Павловский не обижался. Кличка «Собака», «собаченька» была присвоена ему ещё в корпусе, в отличие от другого Павловского – однофамильца, которого звали «Павловский, который не собака».

День был удачный – мы успели сделать всё, даже несколько больше, чем рассчитывали. К вечеру мы имели у себя в номере водку, несколько бутылок вина, а ночные пропуски были в бумажниках.


– Здорово, индивидуумы! – приветствовал нас Шпаковский, подходя к нашему столику во время ужина в Собрании. С этих пор наша четвёрка, т. е. Крич, Павловский, Шамардин и я, были неразлучны.

– Поговоримте, Митя, немного о деле, – солидно добавил он, подсаживаясь ко мне.

Я высказал ему взгляды Киры на будущую компанию на Онежском озере, его проекты. Станислав Антонович взамен: «В каком положении дела с перевозкой буксиров, барж и орудий в Медвежью Гору».

– Баржи, понимаете ли, Воткинского завода – отличные баржи, рабочих уже набрали достаточно и ещё будут набирать, я им выхлопотал льготы, и они идут охотно… (И т. д.).

В общем, я мог удивляться и восхищаться энергией Шпаковского, смелостью его замысла. Всё у него было обдумано, и в то же время дело должно было быть поставлено широко: мастерские в Мурманске и в Медвежьей Горе, хорошо снабжённые и работоспособные, должны были ремонтировать истребители, собирать и перестраивать баржи.

– Я всё делаю, но Штаб против меня, вообще против живого дела. Знаете, что я придумал тогда, чтобы не вредить делу своей дурной репутацией у начальства? Я подсунул им кораб. инженера Озаровского, дурака и неспособного человека, совсем в их вкусе. Но он – только вывеска. Я его держу в руках, и я могу дать гарантии (он всегда как-то особенно произносил это слово). Я могу дать гарантии, что дело пойдёт, всё будет хорошо! Заходите в мою канцелярию, она в номере на этаже ниже вас. Да, чуть не забыл, Вы мне не можете ли уступить Мишку Гагарина, мне он необходим для посылок?

Я поспешил согласиться, т. к. этот «чурбан с глазами» мне в Архангельске был ни к чему.

Долго ещё разговаривали на разные темы, преимущественно о будущей летней кампании. Крич выставил свой проект – наладить подводную лодку. Шпаковскому это страшно понравилось.

– Well, well! – поддакивал он с наслаждением и, в конце концов, заключил:

– Я вижу, что у вас широкий лоб и большая голова!

Это был комплимент с его стороны, означающий признаки уважения.

– Однако, господа, Мите всё-таки надо проветриться, и я предлагаю на днях отправиться куда-нибудь провести вечер, – при расставании предложил Шпаковский.

– Но предварительно, чтобы все индивидуумы собрались за рюмкой водки, – засмеялся я. – Мне не привычно бывать на благотворительных вечерах и я боюсь, что иначе будет скучно!

– Конечно! – согласились все.

На следующее утро мы с Павловским отправились являться по случаю прибытия в Штаб комфлота.

Во главе флотилии Сев. Лед. Океана стоял в это время к.-адм. Леонид Леонтьевич Иванов-шестой – человек, пользовавшийся в Балтике репутацией строгого и решительного начальника с твёрдым характером и морской сметкой. В данное же время он изменился, постарел, даже, я бы сказал, одряхлел. И у нас, у молодёжи, сложился взгляд на него такой, что он, хотя и честный человек, но ведёт себя весьма пассивно. Окружали же его сплошь или подлецы, или дураки, которыми полон был Штаб.

Но я остановлюсь из них только на начальнике Штаба капитане 2 ранга Казмичеве. Это был совершенно не морской офицер, и, когда он пытался апеллировать к традициям флота, в его голосе слышалась фальшь. Кроме остальных своих качеств не весьма благородного характера, он был глуп и хамоват и, если попал в начальники Штаба, то только лишь благодаря закону: «На безрыбье и рак – рыба».

Однако это совсем не означает, что не нашлось бы в Северной области одного-двух штаб-офицеров, способных занять этот пост. Такие офицеры были, но кто же из порядочных офицеров пойдёт служить в таком мертворождённом учреждении, как Штаб флота Сев. Лед. ок[еана], когда самого-то флота и не было, если не считать неподвижно стоящие корабли вроде «Чесмы», не играющие никакой роли в борьбе с неприятелем и наоборот – отнимающие несколько сотен штыков с фронта.

Раз было такое время, когда требовалась активная забота на сухопутье или на реках, на озёрах, но, естественно, лучшие офицеры пренебрегали «Казмичевской лавочкой», сторонясь её. Штабы хороши лишь тогда, когда они не отрываются от тех воинских частей, кои возглавляют и отвечают действительным требованиям момента. В данном же случае было наоборот: вместо того, чтобы все материалы, весь инвентарь флотилии предоставить в распоряжение фронтовых частей, Штаб переливал из пустого в порожнее, перевооружая, исправляя и перестраивая никому не нужные суда, устремив на это всё своё внимание, противясь и манкируя требованиями офицеров фронта о предоставлении им лучшего оружия, лучших средств борьбы в ущерб, конечно, кораблям и учреждениям тыла.

Не безынтересен ответ Казмичева одному офицеру (Садовинскому), когда тот просился на фронт в сухопутную часть.

– Господин капитан 2-го ранга, отчего вы противитесь моему уходу из флотилии на фронт, ведь, сейчас война и все должны в ней принимать участие?

– Вы, прежде всего, должны быть морским офицером и радеть о флоте, – очень авторитетно, ставя ударения, отвечал Казмичев.

– Но, ведь, в данное время я не являюсь нужным для флотилии, находящейся в полной бездеятельности.

– Никак нет, работа идёт и работа очень крупная! Не забывайте, что офицерами нашей флотилии придётся комплектовать Балтийский флот, едва будет занят Петроград. А откуда я (?!) возьму офицеров и на одну лишь бригаду линейных кораблей?

– Как можно задаваться такими отдалёнными нуждами флота, когда ещё неизвестно, удастся ли нам выдержать напор красных на Севере! – восклицал горячо просящийся.

– Вы очень молоды, – не смущаясь, возражал Казмичев. – И вы не знаете, как трудна подготовка личного состава флота, сколько она требует времени, чтобы в школах обучить матросов-специалистов и организовать офицерский состав! А что касается фронта – это дело сухопутных частей, и мне кажется, кроме того, что наше положение устойчивое.

– Но я всё же уйду на фронт…

– Уйдёте – это возможно. Стоит Вам подать рапорт главнокомандующему, и он Вас отправит. Но я приложу все усилия, чтобы не выпускать из флотилии офицеров, и Ваш отъезд будет тоже временным. Вы из списков флотилии не уйдёте! – разражено заключил Казмичев.

Так вот какого сорта был человек, занимающий один из важных постов флотилии, и к нему-то мы должны были являться с Павловским.

Пришли на «Ярославну», где помещался Штаб.

– Доложите, кому следует, что мы приехали в отпуск, – сказал Сергей Павлович офицеру, дежурному по Штабу.

– Вас просит начальник Штаба, – ответил тот, не выходя даже за порог каюты, в которой происходил разговор.

– Вы разве успели доложить ему?

– Никак нет, он ещё вчера узнал о вашем приезде и приказал проводить к нему, когда Вы зайдёте в Штаб?

– Какая честь! – усмехнулся я.

– Встречают с вниманием, не как-нибудь! – заметил и Сергей Павл.

Пошли по лабиринту коридоров, остановились у двери одной из кают. Флаг-офицер постучался и доложил:

– Лейтенанты Астафьев и Павловский.

Вошли, пожали протянутую руку. «Вот, мол, какой я энергичный», – говорило сильное пожатие начальства, хотя глаза его неуверенно бродили по нашим лицам.

– Являемся по случаю приезда в Архангельск, – отрапортовали мы.

– Садитесь, пожалуйста. Вы, Сергей Павлович, по делам сюда, – заинтересовался Казмичев, – или отдохнуть?

– Отдохнуть, – моргая по своей постоянной привычке веками, ответил Павловский.

– Ну, очень рады, отдохните, отдохните, – говорило «оно», разыскивая что-то на письменном столе, оказалось – записку, тотчас спрятанную под пресс-папье.

– А Вы, …Дмитрий Иванович? – последовал вопрос, когда моё имя было прочтено.

– Отчасти по делу, отчасти в отпуск.

– Имеете какое-либо предписание?

Я достал из бумажника, показал… «По прибытии товаров для кантина Онежской флотилии», разрешается отпуск»… – прочёл н[ачальни]к Штаба моё предписание.

– Так, ведь, Державин уже приезжал за этим? – заинтересовался Казмичев.

– Так точно. Но он ничего не добился в Штабе, – ответил я.

– Как же нет, помилуйте! – заговорил Казмичев. – Я помню, мы писали в экономическое общество…

– Этим и ограничились в тот раз, а денежных средств не отпустили, а теперь я привёз с собой деньги, одолженные командиром Мурманского порта, чтобы вернее было!

– Так, ну а потом останетесь отдохнуть?

– Так точно.

– Я вас должен предупредить, господа, что на флотилию сейчас много нареканий… – начал Казмичев.

– Так точно и на фронте тоже, – вставил я.

– Нет, вы меня не поняли… Я не про фронт, я о другом… – несколько смешался бодро начавший свою речь начальник Штаба. – Я вас прошу, видите ли, не устраивать каких-нибудь, ну, скажем, дебошей! Ведь вот, мы и водку к празднику получаем… Не хорошо, если со стороны красных нарекания будут!

– Они совсем по другим причинам недовольны флотилией, – начал я, делая наивное лицо, – вот, знаете ли, когда нам прислали орудия без…

– Нет, вы не хотите меня понять… Я именно только с этой стороны, со стороны кутежей… Особенно Вы, Сергей Павлович, – ободрило несколько голос начальство. – Ведь, у вас, пока Вы командовали тральщиком «V24», так целая хроника была! Я настоятельно прошу… Иначе я буду вынужден принять меры! – уже совсем сильно заговорил Казмичев.

– Так точно, так точно, – кивал головой «Собака».

– Так что, пожалуйста, господа, воздержитесь, – закончил свою речь, вставая начальник Штаба.

Попрощались и вышли.

– Вот ещё дурак-то, – совсем не тихо сказал, надевая фуражку, Сергей Павлович, хотя дверь ещё не успела захлопнуться. Дежурный флаг-офицер отвернулся к стене.

– Известно, сволочь! – подтвердил я. – Небось, о фронте и слышать не хочет…

Отправились домой. Там в номере уже целая компания рассуждала, как провести вечер, с чего начать, чем кончить.

– Ну, как вас начальство встретило?

Я рассказал.

– Так, так, «Собаченька», хроника, говоришь, завелась… – посмеялись собравшиеся.

– А вы бы на счёт орудий без замков рассказали! – заметил Шпаковский.

– Пробовал, – ответил я, – и слушать не хочет.

С этого дня жизнь потекла у нас весело, хотя и несколько однообразно. Вставали мы с Сергеем Павловичем часов в 11 под стук ввалившегося в двери номера Крича, всегда являвшегося в сопровождении Зехова с корзинкой на руке.

– Отец Родион, пятнадцать бутылок белого и красного! – командовал Николай, получая очередные 600 рублей от нас – мы, ведь, приехали буржуями, у каждого от фронта, где некуда было тратиться, тысяч по 15 было. Вошёл в комнату Шамардин.

– Вечером куда?

– Сначала пьём дома вино, уже заказано. Затем на вечер туда-то, – безапелляционно заявил Крич. – Да, вставайте же, черти, проводите! (тормошил он нас).

– Кто же виноват, что ты так рано со службы приходишь?! – противоречил Павловский. – Мы ещё кофе сейчас пить пойдём…

– Да, уж и служба же у нас на «Чесме»… – рассказывал Крич. – Школы для матросов устроили, а что ни день – заниматься не с кем, все в наряды на разные службы, в «налаженность» играют, а только людей с фронта отнимают.

Часов около 12 всё же мы пили в Собрании кофе с бутербродами. Затем сидели около часа – начинали собираться знакомые, подсаживались, обменивались новостями.

– А не пора ли пообедать? – спрашивал кто-нибудь из нас. Все соглашались, что пора.

После обеда, сытного и – надо отдать должное Собранию – вкусного, отправлялись гулять по Троицкому проспекту, затем шли в гостиницу и все, кроме Крича и меня, садились играть в бридж. Я же в это время вступал в переговоры с чрезвычайно дерзкой и нахальной прислугой, чтобы нам приготовили чай.

В 7 часов бридж заканчивался. Шли в Собрание ужинать, потом пили компанией в номере вино и часов в 10 отправлялись на какой-нибудь благотворительный бал, концерт, вечер.

Никто из нас не танцевал, ухаживал один Миша Шамардин, а остальная компания усаживалась за столиком в буфете, рассматривая танцующую и прогуливающуюся толпу посетителей. В это время в Архангельске почему-то было в моде танцевать, даже взрослые увлекались этим занятием, одна только наша группа не принимала участия в танцах, за исключением, правда, двух-трёх случаев, когда, усмотрев какую-нибудь хорошенькую гимназистку, я пускался с ней, очень польщённой, вальсировать.

Да, ещё Шпаковский иногда, найдя себе соответствующую даму, обращал общее внимание исполнением «one-step»’а или отрывков из «Tango» с достаточным подъёмом и жанром, проделывая «pas» среди зала.

Будучи чуть ли не завсегдатаями всех балов, концертов и театральных представлений, мы поставили себя так, что одни из исполнителей, а, главное, исполнительниц старались приблизиться к нам, слегка ухаживали за нами, ибо часто успех выступления зависел от дружных наших аплодисментов, другие же наоборот – ненавидели и побаивались наших критических взглядов и сказанных мнений, которые почему-то становились известны сразу всему городу, а посыпаны они были, надо сказать, крупной солью.

Меж развлечениями я не забыл и дела – весь наш номер был завален ящиками товаров для флотилии: несколько десяток тысяч английских сигарет и банок с табаком, шоколад и сахар, а также принятые мною инструменты для наших истребителей и другие грузы накапливались к предстоящему моему отъезду в Мурманск, который я назначил на конец января. Но этот срок приходилось откладывать и откладывать против нашего желания вследствие почти ежедневного перенесения Мортраном дня отправки ледоколов в Мурманск.

В конце концов, нам предложили ехать на пароходах, везущих грузы и рабочих для Онежского озера, что должны были быть отправлены в первой половине февраля. Мы согласились ждать, но потребовали из Штаба аванс жалованья. Деньги были выданы.

Шпаковский вовсю бегал и хлопотал ещё несколько дней, а закончится погрузка на пароход «Русанов» и «Сибиряков», и тогда – в путь.

Но вот один за другим начали появляться самые панические слухи, рождённые на почве неудачи генерала Деникина на Южном фронте, отскочившего из-под Воронежа на крайний юг.

Те шептуны, которых хлебом не корми, а дай рассказать сенсации, уже передавали, нисколько не стесняясь, сильно преувеличенные факты недовольств солдат на фронте, концентрации большевистских сил на железной дороге со стороны Вологды и тому подобное.

Часто встречаясь с артиллерийским полковником Бор. Плат. Мартыновым, инспектором артиллерий Мурманского фронта, мы расспрашивали в каждом случае его мнение о том или ином слухе, и почти всегда в ответ он разуверял нас в их достоверности: по его мнению, фронт не мог бы рассыпаться сразу, даже если бы мы были побеждены, – ожесточённая борьба продолжалась бы недели две–три.

Но, как и надо всегда ожидать в подобных положениях, параллельно панике началась усиленная агитация эсеров в тылу и, к сожалению, на фронте. Там почва оказалась на сей раз благоприятной: сиденье бессменное в окопах вследствие недостатка в резервах, отсутствие по временам табака, сахара, мяса, которые изредка стали заменять рыбой, сделали своё дело: участились случаи перебежки на сторону противника и апатия среди войск начала усиливаться.

Разврат эсеровской агитации уничтожить трудно, он заползал всегда откуда-то из-под полы, поражая людей слабых и безвольных, т. е., собственно говоря, большинство. Из «провинции», если так можно назвать уездные города и сёла Архангельской губернии, стали прибывать какие-то делегации, правда, по вопросам экономического характера, главным образом, о поставках [в] Армию. Но я уже говорил, что уездная интеллигенция Севера – сплошь эсеровщина, ну а большевистские агенты не зевают, и на сцену выдвинулись политические вопросы. В результате ген.-губ. Миллер решился на «Земско-Городское Совещание» из представителей провинции, города, торговых и промышленных кругов.

– Дело – дрянь! – сказал я как-то Сергею Павловичу. – Не лучше ли нам, не дожидаясь ледокола, выехать на лошадях на Кемь, как бы не опоздать, раз стали уж собирать «Земско-Городское», значит, туда соберётся вся эсеровская сволочь. А раз так – собирай паспорта, офицерам больше делать нечего, демагоги сумеют развалить Армию.

– Да так-то оно так, но ведь 700 вёрст по эдакому морозу? – возразил, морщась, Павловский.

А мороз в те дни, как назло, всё градусов за 30 держался, так что приехавший из Сорок Дараган очень не рекомендовал ехать на лошадях.

Крич тоже был против. Один лишь Шамардин, сидящий давно уж без копейки денег, – мы отпускали ему только по 25 рублей на обед, – склонялся к срочности отъезда любым способом.

Но рассуждения наши так и остались одними лишь разговорами, к определённому решению не приходили, тем более что в Мортране нам ежедневно давали точные сроки ухода «Русанова», назначая день и час.

Между тем положение становилось всё хуже и хуже.

Офицеры, сами слегка разочарованные и смущённые общей ситуацией противобольшевистских фронтов, не могли ободрить солдат.

Господа члены «Земско-Городского Совещания», принадлежащие к социалистическим толкам, начали в своих речах чуть ли не предлагать заключение мира с красными, конечно, не позабыв своей постоянной песни о «людях, пользующихся доверием масс» и т. д., не давая никаких деловых советов или указаний реального характера, но, тем не менее, внушая, естественно, недоверие к лицам, стоящим в данный трудный момент во главе учреждений и ведомств.

Проникли они как-то и на фронт, произнесли и там речи солдатам, а солдат уж знает, что, если таким «сачкам» позволяют говорить, значит что-то неладно; сразу же участились случаи перебежки уже группами к неприятелю, чего раньше совершенно не было.

Перебежчики эти оставляли, например, такие письма своим офицерам: «Г. г. офицеры, мы перебегаем к красным, но не думайте, что мы большевики; мы видим, что по разным причинам на всех фронтах побеждают красные. Фронт ген. Деникина, по последним сведениям, ликвидирован, остаётся, значит, один наш, Северный. А разве мы сможем устоять, когда все силы красных обрушатся на нас? Конечно, нет. А, если они с боем займут Северную область, то мести тем деревням, откуда добровольцы шли в солдаты, не будет конца: они всех перестреляют, разрушат дома… А у нас семьи, и единственно, чем мы можем их защитить, – это добровольно уйдя на сторону красных. Против вас же, г. г. офицеры, мы ничего плохого не имеем. Желаем вам добра и благодарим за хорошее отношение».

Приблизительно такого содержания были письма, оставленные перебежчиками на Железнодорожный фронт, в точности же воспроизвести письма не могу, ссылаюсь лишь на слова знакомого по Шенкурску кап. Грязнова: он в эти дни приезжал в Архангельск, дико пьянствовал, объясняя своё поведение тем, что «дело – дрянь, пахнет концом».

Наконец, выяснилось, что ледоколы «Канада» и «Минин» начнут 15-го февраля выводить до границы льдов пароходы «Сибиряков» и «Русанов», идущие с грузами в Мурманск, а также и «Таймыр» с «Полярным», отправляющиеся на промыслы. На «Русанов» мы заблаговременно погрузили свои вещи, провизию матросов и рабочих, а сами решили ехать до «чистой» воды на «Канаде» – комфортабельном, с отличными каютами ледоколе – с тем, чтобы, только минуя льды, когда до Мурманска останутся сутки–полтора ходу, пересесть на грязный грузовик «Русанов» с единственным более или менее сносным представленным нам на пять человек помещением судового лазарета.

14-го закончили мы все свои дела, зашли в Штаб, распрощались с друзьями, из которых большинство одновременно с нашим отъездом должны были из Архангельска выехать на фронт: по приказанию Штаба главнокомандующего все офицеры флотилии и тыловики учреждений, а равно и находящиеся в отпуске срочно высылались партиями на разные участки фронта для усиления офицерских составов и в качестве рядовых бойцов: к таковым, например, принадлежала «Волчья сотня», наскоро сформированная и высланная на Онегу.

Опустел город. Пусто в Собрании. Каждый вечер с музыкой маршировали к вокзалу роты, взводы, команды. Глядя в окна Троицкой гостиницы, мы провожали уходящих в их рядах наших друзей, приятелей; они бодрились, шутили, но за шуткой, за показным весельем проскальзывала гнетущая тоска и почти уверенность в недобром конце. Так ушли Вейсенгоф и старлейт Хвицкий в «Вольчью сотню», бар. Рооп (Яша), мичман-пулемётчик на Пинегу гр. Гейден и ещё несколько морских офицеров – на железную дорогу.

– Кажется, мы уезжаем вовремя! – говорил Шамардин вечером, накануне нашего отъезда, укладывая вещи. – Хотя явных признаков конца ещё и нет, но в воздухе носится тревога, не к добру она.

А на следующее утро мы, впятером, с ручным багажом молча направлялись по Троицкому проспекту в Соломбалу, где стояла «Канада», догружающая уголь. Крупные вещи были с вестовыми отправлены на подводе вперёд, а сами мы шагали пешком: было рано, трамваи ещё не ходили, а на извозчика уже не было денег – расчёт был точный...

Начиналась Масляная неделя. Было воскресенье, потому нам навстречу не попадались прохожие. Город был точно мёртвый, хотя уже часы на башне «Присутственных мест» показывали девятый час утра. Только на перекрёстках улиц у догорающих жаровен грелись «милицейские» да патрули Национального ополчения, собирающиеся с разных сторон города, чтобы после ночного дежурства разойтись по домам.

Часов в 10 утра мы уже пили чай в комфортабельной кают-компании «Канады».

Отличные каюты 1-го класса были уже предоставлены нам, и вестовые Зехов с Гагариным разбирались там в вещах.

– Через ½ часа снимаемся! – возвестил помощник капитана, входя с верхней палубы. – Уже закончили грузить уголь.

Мы с Кричем подошли к иллюминаторам, обращённым в сторону города.

Утреннее солнце начинало золотить кресты церквей, розовел снег на реках. Картина напомнила мне тоже морозное утро в феврале прошлого года, когда с Николаем мы ехали с вокзала, прибыв из Шенкурска. Но тогда мы возвращались полные уверенности в устойчивости Северной области, а теперь…

– Знаешь, Митя, мне почему-то кажется, что мы видим Архангельск в последний раз, – проговорил тихо Крич.

– Да, какое-то тяжёлое предчувствие и у меня тоже, – ответил я. – Нам сюда уж не возвращаться!

– Может быть, от того, что с Онежского озера попадём прямо в Петроград?

– Нет, что-то не то; пойдём наверх, посмотрим ещё раз на Архангельск, всё-таки много мы пережили в нём, как будто остаётся здесь частица самого меня…

– И у меня такое же чувство, – задумчиво сказал Крич, выходя на верхнюю палубу.






оставить комментарий
страница1/3
Дата10.09.2011
Размер1,23 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы:   1   2   3
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх