Дроздов Анатолий Федорович Интендантуррат Аннотация: Интендант Сентябрь 1943 года. Врасположении блокированной в лесах партизанской бригады появляется ст icon

Дроздов Анатолий Федорович Интендантуррат Аннотация: Интендант Сентябрь 1943 года. Врасположении блокированной в лесах партизанской бригады появляется ст


Смотрите также:
Дроздов Анатолий Федорович Кондотьер Богданов...
Жизнь замечательных людей – Денис Давыдов...
ЙĚпреç районěн администрацийě йышăНУ...
О боях-пожарищах, о друзьях-товарищах Салеев Сергей...
Светлой памяти неутомимого исследователя...
План введение Начало партизанского движения на Брянщине. Боевой путь партизанского отряда им...
Собибор миф и реальность...
К 100-летию Героя Советского Союза командира 2-й Ленинградской партизанской бригады Николая...
Шамаль Анатолий Андреевич, младший лейтенант, командир роты 119 сп 13 сд «В сарьянских лесах»...
Анатолий Федорович Кони. Петербург. Воспоминания старожила...
Программа элективного курса «Нацистский оккупационный режим и Холокост на Брянщине (август 1941...
Программа элективного курса «Нацистский оккупационный режим и Холокост на Брянщине (август 1941...



Загрузка...
страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   19
вернуться в начало
скачать

- А воздухом подышать? - возмутился Крайнев.

- В уборную пойдешь, дорогой подышишь! - невозмутимо сказал Ильин и пояснил: - В бригаде много новых людей, не надо, чтоб тебя видели. Ильин заставил Крайнева вновь рассказать о пребывании в N, в этот раз с мельчайшими подробностями. Выслушав, принялся Крайнева ругать, причем, ругал за то, что и Гаркавин, и почти теми же словами.

- Не могу поверить, что так себя вел опытный оперативник, капитан госбезопасности! - сказал Ильин в завершение разговора. - Может, ты и людей так готовил?

- Каких людей? - не понял Крайнев.

- Своих. Твоя группа в N погибла!

- Я видел их впервые.

- Брось! Ты капитан госбезопасности Петров. Сам говорил!

- Я?

- Брось ваньку валять! - сказал Ильин. - Я все знаю! Петров Виктор Иванович, 1913 года рождения, в органах НКВД с 1936 года. Оперативный работник Белорусского военного округа. Попал в окружение, организовал партизанский отряд, потом вместе с женой, Анастасией Семеновной, перешел через линию фронта. Прошел проверку, готовил диверсантов в спецшколе, затем самовольно забрался в самолет с очередной группой и выпрыгнул с парашютом. Группа погибла, но ты добрался к нам. Судоплатов в курсе. Не бойся, уже не сердится. Разрешил работать здесь.

- Меня действительно зовут Виктор Иванович, а жену - Анастасия Семеновна, - сказал Крайнев. - Только фамилия моя Крайнев. Я никогда не служил в органах, о Судоплатове только слышал.

На Ильина было жалко смотреть.

- Я могу рассказать о себе, - сказал Крайнев. - Только ты не поверишь.

- Валяй! - выдавил Ильин.

В течение всего рассказа глаза его выражали такое недоверие, что Крайнев не выдержал, достал припрятанный комплект документов и разложил их столе. Ильин внимательно рассмотрел каждый и отложил в сторону.

- Такие могли сделать у нас.

- Разумеется! - сказал Крайнев. Он взял никелированную бензиновую зажигалку, все это время стоявшую на столе, и сдвинул декоративную накладку в форме свастики.

- Такие могли сделать у нас, - голосом Ильина сказала зажигалка и добавила Крайневым: - Разумеется!

- Что это? - подскочил Ильин.

- Цифровой диктофон. 48 часов записи. У вас существуют такие технологии?

- Ну... - неуверенно сказал Ильин. - Возможно, у немцев...

- Через пятьдесят лет. Ваши диктофоны - чемоданы с бобинами пленки. Что у немцев, что у нас. У англичан и американцев не лучше.

- Погоди! - сказал Ильин, вставая. - Я сейчас!

Крайнев всерьез опасался, что Ильин побежал за подмогой, и на всякий случай проверил "люгер". Ильин вернулся один. В руках он держал глиняную миску с дымящейся картошкой и шмат сала. Бухнув все это на стол, майор достал из кармана бутылку самогона.

- Без бутылки трудно! - пояснил, разливая самогон.

Крайнев пожал плечами и сел на лавку. Они выпили, закусили, после чего Ильин попросил повторить. Крайнев подчинился. Заново выслушав его рассказ, Ильин попросил продемонстрировать диктофон. Майор шептал, кричал и ругался матом; зажигалка послушно шептала, кричала и ругалась следом.

- Саломатин знает? - спросил Ильин, закончив проверку.

- Да. Рассказал, перед тем как уйти в сорок втором.

- Мне он не говорил! - пожаловался Ильин.

- Причины не было.

- Я сообщил Судоплатову, что ты Петров, - вздохнул Ильин. - Как быть?

- Пусть остается. В сорок первом я был Брагиным, теперь стану Петровым. Сам капитан наверняка погиб с группой. Не посрамлю имя.

- Ночью прилетит самолет. Вдруг за тобой?

- Не полечу.

- Нарушить приказ?

- Посадишь под пистолетом, исчезну в пути, - сказал Крайнев. Он решил, что Ильину не обязательно знать детали перемещения во времени.

- Почему? Тебя знаешь, как примут?!

- Знаю. Сунут в подвал и станут допрашивать. Бить, оставлять без сна, ссать на голову...

- Это ты зря! - насупился Ильин.

- Клевещу? В мое время рассекретили документы, да и люди, которых пытали в застенках НКВД, рассказали. Скажешь, не было? Массовых арестов, беззаконных расправ? Следователей-костоломов? Палачей, расстреливавших в подвалах невинных?

- Не все такие! - обиделся Ильин.

- Знаю. Про дивизии НКВД, стоявшие насмерть под Москвой и Сталинградом. Про тысячи бойцов НКВД, павших смертью героев. Про огромную работу, которую делает "СМЕРШ". Знаю, как ты, рискуя жизнью, подрывал мосты в тылу врага. Но в Москве говорить со мной будут другие. Скажут: "Давай новейшее оружие - немца бить!" Не могу, даже если б хотел, установка не рассчитана на перемещение тяжелого груза. "Давай чертежи, сами сделаем!" Во-первых, не сделаете: нет оборудования, технологий. Во-вторых, никто мне чертежей и образцов не даст - насчет этого в моем мире существует приказ, четкий и недвусмысленный. В-третьих, это просто не нужно: в разгар войны перевооружения не устраивают - слишком долго и затратно. Только навредим. инственное, чем могу помочь, - личное участие. "Ах, так! Не хочешь помочь, троцкист-уклонист! Родину не любишь?! Что ты там говорил про Советскую власть?" Пришьют 58-ю статью, отведут в подвал... В лучшем случае пошлют на лесоповал. Оно мне надо?

- Выпьем еще! - предложил Ильин.

Крайнев согласился.

- Ты вот палачей вспомнил, - сказал Ильин, - про расстрелы. Первого человека я год назад расстрелял. В бою спрятался в кустах, а люди заметили. Что делать? Не накажешь - другие спрячутся. Кому охота под пули лезть? Осудили труса. Встал вопрос: кто приведет в исполнение? Кликнули добровольцев. Мнутся люди: никому не хочется. Одно дело немца или полицая, а тут свой... В одной землянке спали, из одного котелка ели. Как быть? Приказать? Вдруг откажутся? Этих тоже к стенке? Полбригады перестрелять можно. Саломатин говорит мне: "Ты судил, ты и приводи в исполнение!" Пришлось. Ну, раз одного расстрелял, про других и спрашивать не стали. Особист, его работа! А какой я особист? Мое дело мосты рвать, а не людей расстреливать! Ладно, шкуру полицейскую шлепнуть, а тут приходит в бригаду пацан, просится воевать. Дескать, комсомолец, патриот, не могу видеть, как враг топчет землю. "Откуда ты, из какой деревни?" Называет. Знаем мы эту деревню, полицейская. Есть такие. Почти все мужики в них немцам служат. Что ж, в войну всякое бывает: один брат у немцев, другой - у партизан. Берем, но присматриваемся. Просится на задание. Отправляем, но ребятам из группы наказал смотреть. Приходят, докладывают: по пути отпросился в деревню, якобы родственницу навестить. Заметили ребята, в какую хату заходил, послали нашего. Тот винтовку на хозяйку: "Говори!" Та и призналась: забегал пацан, оставил бумажку, просил в полицию снести. Берем бумажку: донесение! Численность бригады, вооружение, дислокация, настроение личного состава... Доказывать нужды нет - лазутчик. На допросе сразу поплыл: в полиции приказали стать шпионом, сказали, родных расстреляют, если откажется. Похоже, не врет, но что делать? Если б сразу признался, одно дело. Но он задание выполнил, своим донесением бригаду к смерти обрек! Хорошо, что перехватили! Веду я его к оврагу, а он плачет. Совсем пацан, семнадцати нету. Плечи худенькие, лопатки торчат, трясутся... Между этих лопаток и выстрелил... Скажи мне, если ты такой правильный, кто я после этого? Палач? Крайнев покачал головой. - А кто? - Человек долга. - И я так считаю. Только сердце болит. Я этого пацана до сих пор помню. Лица других расстрелянных забыл, а его не могу. Вот так!.. Ильин пригорюнился. Крайнев захотел его приободрить, но в этот миг стукнула дверь, и на пороге появился Саломатин. - Так! - сказал он, мигом оценив обстановку. - Нарушаем приказ? Самогонка, да еще с утра? Ильин вскочил. - Виноват, товарищ полковник! - Ладно, он! - Саломатин ткнул в сторону Крайнева. - Интендант, что с него взять? А ты? Майор госбезопасности! - Исправлюсь! - Исправляй! Костры для самолета я готовить буду? Ильин козырнул и убежал. Саломатин сел и стал жадно есть остывшую картошку. "Покормить некому! - вспомнил Крайнев. - Жену с дочкой на Большую землю отправил". - С какой радости вы тут пьянствуете? - спросил Саломатин, покончив с картошкой. - Признался ему, кто я. - Да? - Саломатин улыбнулся. - Поверил? - Не сразу, - Крайнев указал на бутылку. - Показывал ему исчезновение? - Хватило этого, - Крайнев взял зажигалку и включил звук. Саломатин послушал и захохотал. - Интересная штучка, - сказал, повертев в пальцах зажигалку. - Вот еще! - Крайнев разложил на столе фальшивые документы. - Солидно тебя снарядили, - сказал Саломатин, ознакомившись с каждым. - Органы работали? Крайнев кивнул. - Какой у них интерес? - Познавательный. И личный. - То есть? - Операцией руководит подполковник Гаркавин. Твой внук. - Ух ты! - Саломатин вскочил и заходил по избе. Внезапно подскочил и испытующе заглянул в глаза Крайневу. Тот в ответ улыбнулся. - Трудно поверить! - признался Саломатин. - Дочке два месяца, а уже внук! Да еще подполковник! - У меня правнуки, - успокоил Крайнев. - В тридцать-то лет! Мне труднее. У тебя внук когда еще родится, а мои - вот они, рядом. - Сын Сони? - Ефим Гольдман. У внуков такая же фамилия. Представляешь? - Разве дело в этом? - засмеялся Саломатин. - Главное, деточки, живые, здоровенькие. Ах ты!.. Значит, правда? Все будет хорошо? Немцу хребет сломаем, войну выиграем и будем жить? - Будем! - подтвердил Крайнев, пряча глаза. - Виктор! - Саломатин обнял его. - Ты даже не понимаешь... Когда ты в сорок втором сказал мне, что все будет хорошо, немца побьем, а я стану генералом и Героем Советского Союза, честно скажу, подумал: "Заливает! Хочет подсластить расставание". Сегодня я полковник. Героем пока не стал, но три ордена имею. А немцу скоро хана. Ты не представляешь, как легко на сердце, когда знаешь: все будет хорошо! Можно надеяться, верить, но когда точно знаешь... Только за это тебе памятник можно ставить! - С памятником подождем! - возразил Крайнев. - Я не в том смысле! - засмеялся Саломатин. - При жизни! - Мне наплевать на бронзы многопудье, мне наплевать на мраморную слизь... - процитировал Крайнев. - Ладно, отдыхай! - махнул рукой Саломатин. - Чувствую, не скоро доведется вновь. Не спроста этот самолет... Саломатин оказался прав. Прилетевший ночью самолет привез пакет. В нем оказались подробные инструкции для Ильина и Крайнева. И еще один необычный документ...

8.

Счастливая жизнь Эльзы Поляковой кончилась в двадцать лет. Через месяц после того, как она сменила немецкую фамилию на русскую.

Прадед Эльзы, часовых дел мастер Иоганн Шмидт, перебрался в Россию после Наполеоновских войн. В России заработать можно было куда больше, чем в разоренной войной Пруссии, где после битвы народов многим было не до часов. В Петербург Иоганн не поехал - в столице хватало часовщиков, как и в древней Москве. А вот в губернском N ощущался острый их недостаток, вследствие чего Иоганн быстро приобрел общественное положение и безбедную жизнь. Правда, в N не оказалось лютеранской кирхи, но такие вещи Шмидта мало смущали - достаток важнее. Немецких девушек в N также не имелось, поэтому Иоганн женился на дочке русского купца, для чего пришлось пройти дополнительный обряд и стать православным. Интернациональная семья обзавелась многочисленными потомками, хранившими традиции немецких предков, но ощущавшими себя русскими. В доме Эльзы говорили по-русски, но немецкий знали. Ее отец, Теодор, в русле семейных традиций стал инженером. Профессия эта сытно кормила и позволила Теодору обзавестись собственным домиком, правда, деревянным, но достаточно просторным, а также содержать кухарку и няню для детей. Профессия защитила Теодора Шмидта от революционных бурь: политикой он не интересовался, а инженеры были востребованы любой властью. Без беды все же не обошлось: в 1919 году умерла от "испанки" мать Эльзы. Самой Эльзе в ту пору было два годика, поэтому горе прошло мимо ее сознания. Потеряв жену, Теодор вновь жениться не стал, сосредоточив нерастраченную любовь на детях: старшем Петере и младшенькой Эльзе. Голубоглазая, беленькая Эльза была всеобщей любимицей, ее баловали отец, старший брат и даже няня.

Дед Теодора, приживаясь в новой стране, сменил религию, внук позаботился, чтоб его дети своевременно вступили в комсомол. Без этого трудно было рассчитывать на поступление в вуз, а Теодор желал дать детям хорошее образование. Петер Шмидт получил диплом инженера в Ленинграде, Эльзу далеко от себя отец не отпустил, и она поступила в местный педагогический институт. Там познакомилась с будущим мужем. Саша Поляков был любимцем курса: веселый, обаятельный, он замечательно пел и красиво говорил. Девушки сходили по нему с ума, но Поляков выбрал Эльзу. Обиженные однокурсницы шептались: причиной выбора стала вовсе не любовь. По местным меркам Эльза считалась богачкой: у отца был свой дом, хорошее жалованье, Эльза лучше всех на курсе одевалась и не испытывала нужды в карманных деньгах. Ей и ранее завидовали, а после замужества стали вдвойне. Кто из завидовавших написал донос, Эльза так и не узнала. Через месяц после свадьбы Сашу арестовали. Поляков любил в тесной компании друзей болтать на острые темы, кто-то его высказывания аккуратно занес на бумагу и переслал куда следует. Там бумаге дали ход. Через два дня после Саши арестовали Теодора Шмидта и его сына. (Петер, получив диплом, вернулся в родной город, где работал конструктором на заводе.) Шел 1937 год, СССР враждовал с Гитлером, быть немцем в советской стране само по себе было делом подозрительным, а тут сразу двое и оба инженеры! Что им стоит соорудить бомбу? Зачем врагам народа бомба, объяснять не следовало: газеты чуть ли не каждый день печатали репортажи с показательных процессов. Дело завертелось. Эльзу вызвали на допрос. Следователь, молодой, бесцеремонный, не выпускавший изо рта вонючую папиросу, потребовал, чтоб она рассказала, как ее родственники готовили покушение на товарища Сталина. Эльза возмутилась. Какое покушение?

- Говори! - следователь хватил кулаком по столу. - Не отпирайся, сучка! Я тебя заставлю!

- Сам ты "сучка"! - закричала, вскочив, Эльза. - Окопался тут! Сам враг народа! На честных людей клевету возводишь! Я напишу товарищу Сталину, чем вы тут занимаетесь!

От неожиданности следователь опешил. Он привык к слезам и униженным просьба, а перед ним встала фурия: грозная и беспощадная. Эльза была настоящей комсомолкой, искренне верила в идеалы социализма, поэтому поведение следователя казалось ей возмутительным не только в личном, но и государственном масштабе. Гнев ее был искренним, и следователь это почувствовал. Неожиданно для себя стушевался.

- Все равно расскажешь! - сказал, подписывая пропуск. - Никуда не денешься.

Следователь оказался не прав. Через неделю Эльзу вновь вызвали. В этот раз допрашивал следователь лет сорока, с усталым серым лицом. Задав Эльзе несколько незначащих вопросов, он протянул ей протокол допроса.

- Подпишите!

Протокол был коротким: "О вражеской деятельности Полякова Александра Васильевича, Шмидта Теодора Генриховича, Шмидта Петера Теодоровича мне ничего неизвестно. В моем присутствии они никаких вражеских разговоров не вели, поручений мне не давали. С моих слов записано верно".

- Я не буду это подписывать! - сказала Эльза.

- Почему? - спросил следователь.

- Мои родственники не враги народа.

Следователь вздохнул.

- Ваш муж показал на допросе, что создал контрреволюционную организацию, ставившую своей целью физическое устранение товарища Сталина, вовлек в нее вашего отца и брата.

- Неправда! - закричала Эльза.

- Он написал это собственноручно. Показания есть в деле.

- Отец и брат тоже написали? - упавшим голосом спросила Эльза.

- Они отрицают, но это не имеет значения. Подпишите! Родным вы не поможете, а вот себя защите. Послушайте доброго совета.

Эльза сердцем ощутила, что следователь говорит правду, и подписала протокол.

- Советую публично отказаться от родных, - сказал следователь, пряча бумагу. - В противном случае будет туго.

Совет был искренним, но Эльза не вняла. Согласиться с тем, что отец и брат (к мужу ее отношение переменилось) - враги народа, было выше ее сил. На комсомольском собрании она огрызалась. Ее немедленно исключили из ленинского союза молодежи, а затем - из института. Эльза оказалась предоставленной самой себе. Первое время она надеялась, что НКВД разберется, отца с братом выпустят. Она носила им тюрьму передачи, выстаивая огромные очереди. Это давало ощущение не распавшейся семьи. Однако скоро передачи брать перестали и велели больше не приходить. Никто и ничего не сообщил ей о приговоре. Наступило тоскливое одиночество. Дом Шмидтом всегда был гостеприимным, у брата с отцом имелось множество добрых приятелей и знакомых, теперь они разом исчезли. Вечерами становилось невмоготу. Эльза запирала дверь и плакала. Вытирая слезы, вспоминала доброе лицо отца, веселое - брата. Петер, которого все звали Петей, любил розыгрыши, постоянно подшучивал над младшенькой, но делал это по-доброму, чтоб Эльза не обижалась.

- Мы тебя, Элька, выдадим замуж только за министра! - говорил брат. - Ты у нас такая красивая, что жених меньшего ранга не годится. Правда, пап?

Отец улыбался в ответ. Эльза притворно сердилась, но чувствовала себя польщенной. Когда Эльза привела в дом избранника, брат перестал поминать министра и сразу подружился с Сашей. Отец зятя тоже принял. И вот...

Изгнанная из комсомола и института, разом потерявшая всех родных, Эльза боялась выходить на улицу. Ей казалось, что встречные прохожие смотрят на нее с презрением. Разумеется, это только казалось, но знакомые, увидев ее, или переходили на другую сторону улицы или проскальзывали мимо, опустив голову. Сидеть сутки напролет в пустом доме было тоскливо, Эльза стала гулять вечерами. Выбирала отдаленные, пустые улицы и бродила без цели и смысла, унимая сжимавшую сердце боль. Как-то, проходя мимо высокого, деревянного строения, Эльза услышала пение. Она удивленно посмотрела в ту сторону. На небольшом пригорке стояла деревянная церковь. Эльза видела ее много раз, но не обращала внимания - она ведь была комсомолкой. Двери церкви были открыты, внутри горел мягкий, теплый свет и доносилось пение. Эльза мгновение поколебалась и зашла.

Людей в церкви было немного, почти сплошь пожилые, они усердно молились и пели. Трепещущий жар свечей выхватывал из мрака суровые лики святых, строго смотревших с темных икон. Эльза стала в сторонке и стала слушать. Ее крестили в детстве, но молиться она не умела. Нянька пробовала ее учить, но отец, заметив, запретил. Поэтому Эльза стояла молча, слушая покаянные слова молитв. Внезапно она заплакала. Горько и сладостно. Вечерня закончилась, люди расходились, а Эльза все стояла и плакала в своем уголке. К ней подошел священник, старенький, седой, в потертом подряснике.

- Что случилось? - спросил он участливо.

Эльзу как прорвало. Торопясь и запинаясь, она рассказала обо всем. Священник слушал молча.

- Молись! - сказал тихо. - Господь милостив.

- Я не умею! - сказала Эльза.

- Если сердце тянется к Богу, слова найдутся.

- Кому мне молиться?

- Сама выбирай! Какая икона глянется, той и молись!

Назавтра Эльза пришла в церковь задолго до службы. Обошла храм, внимательно глядя на стены. Возле одной иконы замерла. Молодая, красивая женщина с ребенком на руках, смотрела на нее. Глаза у женщины были добрые, участливые. Эльза минуту постояла и побежала в церковную лавку. Узнала, как называется образ, купила свечей и затеплила их перед Богородицей. Затем купила бумажную икону в лавке. Дома повесила ее в красный угол и стала молиться. Слова находились. Они были простые, неуклюжие, но искренние. После молитвы приходили облегчение и надежда...

Ранее Эльза мало задумывалась о деньгах, в доме их хватало, но теперь вдруг кончились. Надо было зарабатывать, но на работу ее не брали. Никто не хотел связываться с родственницей врагов народа. К счастью, Шмидтов осудили без конфискации, у Эльзы остался дом со множеством вещей, которые можно было продать. Торговать на рынке Эльза стеснялась, ходила по соседям. Те покупали охотно: Эльза не дорожилась. Первым делом она сбыла дорогую фарфоровую посуду, затем лишнюю мебель, настал черед одежды. Эльза быстро распродала свои платья, но долго не решалась продать костюмы отца. Однако нужда подпирала. Прикинув, кто из соседей подходящего размера, Эльза постучала в дом Пеккера.

Соломон Пеккер в N был личностью известной. Сколько его помнили, он управлял гостиницей. Он занимался этим задолго до октябрьского переворота, позже переименованного в великую революцию, продолжил при новой власти. До революции в гостинице "Савой" останавливались богатые купцы и дворяне. В двадцатые гостиница стала "Советской", теперь в ней ночевали и питались руководящие работники партии. Сам Пеккер был беспартийным, в конце двадцатых на это обратили внимание. Пеккера от руководства отстранили. Чистая и аккуратная гостиница, попав под начало члена партии, мгновенно превратилась в свинарник. Горничные хамили постояльцам, официантки обливали супом галифе партийных руководителей, да и сам суп по вкусу напоминал помои. От недовольных партийцев посыпались жалобы, Пеккера в гостиницу вернули. "Советская" мгновенно обрела чистоту и порядок, жалобы прекратились, и вопрос о партийной принадлежности управляющего как-то сам собою увял. Семьи у Пеккера не было. Говорили, что некогда юный Соломон горячо влюбился в русскую девушку, но родители, правоверные евреи, жениться на гойке запретили. Пеккер, скрепя сердце, подчинился, но от брака с невестами, которых подыскивали родители, неизменно отказывался. Так и остался бобылем. Однако дом его не пустовал. В нем постоянно жили дети родственников, желавшие выучиться в большом городе. Пеккер не только давал им кров, но и помогал деньгами. Выучившись, родственники горячо целовали дядюшку на прощание, их место занимали другие. Со Шмидтами Пеккер дружбу не водил, но и не враждовал; раскланивались вежливо при встрече - и только

Пеккер встретил Эльзу на удивление радушно. Предложил чаю, а к чаю пирожные. Отвыкшая от таких лакомств Эльза съела их все.

- Многое продала? - спросил Пеккер, когда Эльза перешла к делу.

- Многое! - подтвердила Эльза.

- Что будешь делать, когда вещи кончатся?

- Не знаю.

- Работу искала?

- Не берут. Родственница врагов народа.

- Мне нужна горничная, - сказал Пеккер (он по старой привычке именовал уборщиц горничными). - Пойдешь?

- Вы не боитесь? - спросила Эльза.

- Чего? - удивился Пеккер. - Какая разница, кто будет полы мыть: родственник врага или член партии? Главное, чтоб мыл хорошо. Приходи в "Советскую" завтра к семи...

Эльза пришла, и год добросовестно убирала в комнатах. Работа была тяжелой и грязной, но Эльза старалась. Плакать себе позволяла только дома. Будущее казалось беспросветным. Вместо большой счастливой семьи - тоскливое одиночество, вместо чистой и почетной работы преподавателя - заплеванные, грязные полы. За что? Чем провинились перед советской властью отец и брат? О муже Эльза старалась не думать. Она догадывалась, почему Поляков оговорил родственников, но простить не могла: мужчина обязан был выстоять. Терпеть. Так же, как терпит она, слабая женщина. То, что она хоть и женщина, но далеко не слабая, Эльза не догадывалась.

Как-то убирая комнату, Эльза нашла на полу сто рублей. Деньги были большие, ей в гостинице платили меньше. Эльзе и ранее приходилось находить ценные вещи: постояльцы "Советской" много пили, а, напившись, теряли все подряд. Эльза поступала по инструкции: клала вещи на тумбочку, возле которой случалась находка и тут же о ней забывала. В этот раз было сложнее. Во-первых, деньги очень большие. Во-вторых, обнаружились под столом; понять, кому из постояльцев (номер был трехместный) принадлежат, не понятно. Что делать? Положить на стол? Вдруг заберет кто другой? Подумав, Эльза отнесла деньги Пеккеру. Тот, выслушав, бросил купюры в ящик стола.





оставить комментарий
страница7/19
Дата10.09.2011
Размер2,74 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   ...   19
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Загрузка...
Документы

наверх