Введение седьмая Межвузовская научная конференция продолжает обсуждение проблем межкультурного диалога и трансформации культурной идентичности под влиянием глобализационных процессов и взаимодействия разных народов на Севере Европейской части России icon

Введение седьмая Межвузовская научная конференция продолжает обсуждение проблем межкультурного диалога и трансформации культурной идентичности под влиянием глобализационных процессов и взаимодействия разных народов на Севере Европейской части России



Смотрите также:
Введение седьмая Межвузовская научная конференция продолжает обсуждение проблем межкультурного...
Введение пятая научная конференция продолжает обсуждение теоретических и практических проблем...
Земельный фонд юга европейской части России под воздействием опасных природных процессов...
Земельный фонд юга европейской части России под воздействием опасных природных процессов...
-
Процессы, протекающие сегодня в мире...
Межвузовская научная конференция «Актуальные проблемы Российской цивилизации и методики...
Ii межвузовская научно-практическую конференция...
Седьмая ежегодная научная конференция студентов и аспирантов базовых кафедр южного научного...
Образовательная программа подготовки специалиста по Регионоведению Дисциплина: Россия и Восток:...
Задачи урока: Познакомить учащихся с одной из крупнейших рек европейской части России рекой...
Xiii межвузовская научная конференция студентов-филологов xiii межвузовская научная конференция...



страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8
вернуться в начало
скачать

^ «ОБЩЕСТВЕННОЕ ПИТАНИЕ ПОД ОГОНЬ РАБОЧЕЙ

САМОКРИТИКИ»


Призыв «Общественное питание под огонь рабочей самокритики» был напечатан на тарелках, которые должны были служить не только посудой, но и средством агитации и пропаганды. Такие тарелки в большом количестве выпускались предприятиями Наркомата местной промышленности. Они предназначались для заведений Всенарпита и Всекопита РСФСР, а также и для домашнего обихода.

27 октября (9 ноября) 1917 г. было принято Постановление СНК «О расширении прав городских самоуправлений в продовольственном деле». Органы городского самоуправления (Советы) получали право брать под свой надзор торговые и продовольственные предприятия, превращать рестораны и трактиры в общественные столовые1.

После октября 1917 г. частные рестораны и трактиры были национализированы, в их помещениях открывались городские столовые. Одновременно были организованы заводские столовые. Питание в столовых было бесплатным. В это время идея общественного питания была очень популярна, так как его форма позволяла более экономно расходовать продукты, что было немаловажным в условиях продовольственного кризиса и борьбы со спекуляцией и частной торговлей хлебом.

Организация заведений общественного питания позволяла Советской власти проводить в жизнь социально-классовый принцип распределения материальных благ. В общественных столовых предполагалось обслуживание только трудящихся, рабочих, солдат-красноармейцев. На детей принцип бесплатности был распространен независимо от классовой принадлежности их родителей. В Петрограде для спасения от голода представителей так называемых «бывших» стараниями А. М. Горького была устроена столовая для писателей, поэтов и художников. Ежедневное получение скудного обеда, по воспоминаниям Ирины Одоевцевой, спасло от голодной смерти многих представителей культуры «серебряного века».

Развитие системы общепита проходило под лозунгом перестройки быта на социалистических началах, освобождения женщин, «домашних рабынь», от тягот «самой мелкой, самой черной, самой тяжелой, самой отупляющей человека работой кухни и вообще одиночного домашне-семейного хозяйства», вовлечения их в промышленное производство и общественную жизнь. Не случайно именно после революции 1917 г. в России был популярен лозунг «Долой кухонное рабство!». Женщин, освободившихся от домашнего труда, призывали строить социализм. Даже в местных газетах печатались требования «столоваться только в общественной столовой»2.

С переходом к нэпу сеть общепита сократилась, так как была введена плата за питание. Общественные столовые были переданы в ведение потребительской кооперации и переведены на хозяйственный расчет. Кроме того, с восстановлением торговли появилась возможность приобретать продукты на рынке и готовить пищу дома. Зато снова распахнули свои двери рестораны, кафе, бары, основными посетителями которых были нэпманы, или совбуры, советская буржуазия. В 1920-е гг. в Петрозаводске работали рестораны «Триумф», «Маяк», в Летнем саду. Поскольку частные увеселительные заведения облагались большими налогами, то и цены на предлагаемые блюда здесь были высокими. В 1925 г. для посетителей ресторанов города Петрозаводска был введен дополнительный налог, сборы от которого шли на содержание карельских студентов, обучавшихся в Москве и Ленинграде. Этот налог существовал недолго, его отменили по распоряжению из центра, так как местные власти его ввели совершенно незаконно.

Основная масса рабочих, служащих и студентов посещала обычные столовые при заводах, учебных заведениях. Существовали закрытые столовые, где обслуживались только приписанные к ней посетители или члены профсоюза.

В конце 1920-х гг. в условиях продовольственных затруднений с введением карточек на основные продукты питания общественные столовые стали для многих чуть ли не единственным местом, где можно было поесть. В Петрозаводске в 1929 г. в столовых отпускалось 3 тысячи обедов, в 1930 г. — уже 19 тыс.3 По воспоминаниям И. П. Лу-пановой, в начале 1930-х гг. «обеды дома теперь вообще редкость. Готовить не из чего, и мы «прикрепляемся» к столовой. Она оборудована в помещении кафедрального собора, стоящего посреди центральной городской площади. Вид у столовой мрачный, еда под стать виду: ежедневные мутноватые щи из кислой капусты без признаков мяса и биточки с макаронами»4. Действительно, в 1930 г. в Петрозаводске в помещении бывшего кафедрального Свято-Духовского собора была устроена столовая для обеспечения жителей города обедами. Также для детей в школах были организованы «горячие завтраки». Как пишет в своих воспоминаниях И. П. Лупанова, «в большую перемену мы устремлялись в столовую, на стенах которой висели нами же начертанные плакаты: «Поскорее жуй и жуй, а иначе — ты буржуй», «Когда я ем — я глух и нем». По правде говоря, эти стимулирующие призывы были излишни: свою кашу мы уминали мигом и бессловесно вовсе не из боязни прослыть «буржуями»5.

В начале 1930-х гг. система общепита вновь оказалась в центре внимания партии и правительства. В декабре 1930 г. на объединенном пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) перед потребкооперацией была поставлена задача «постепенного переключения продовольственного снабжения с форм индивидуального потребления на общественное питание». Пленум потребовал установить контроль Советов над столовыми и привлечь «к этому контролю самих столующихся»6.

В 1931 г. общественным питанием было охвачено 5 млн. рабочих, 3,8 млн. прочих трудящихся в городах, 3 млн. детей в школах получали горячие завтраки, сеть общепита насчитывала 13, 4 единиц. Общественное питание находилось в ведении кооперации, Центросоюза и Всекопита. В АКССР столовые находились в ведении Карело-Прионежского союза потребительских обществ (Каронегсоюза) и Петрозаводского Центрального рабочего кооператива. С 1931 г. в некоторых крупных городах были созданы тресты народного питания в системе Наркомснаба. Для обеспечения рабочих и служащих промышленных предприятий устраивались столовые при заводах и фабриках, рестораны снова были переоборудованы под столовые.

19 августа 1931 г. вышло постановление ЦК ВКП(б) «О мерах улучшения общественного питания». Оно предусматривало реализацию целого ряда мероприятий по улучшению работы существующих столовых, обеспечение инвентарем фабрик-кухонь и столовых, подготовку кадров для системы общепита. Рабочие, коммунисты и комсомольцы должны были вести борьбу с недостатками общепита. Именно в эти годы появился призыв Всенарпита «Общественное питание под огонь рабочей самокритики».

Развитие системы общественного питания связано с общими процессами модернизации страны. Они вторгались в частную жизнь людей, ломая привычный образ жизни, формируя новые законы бытия. Общественное питание стало одним из рычагов управления населением, средством контроля тоталитарного государства над обществом. В то же время люди тяготились прикреплением к заведениям общепита, считали это временным, вынужденным, чужим явлением, стремясь быстрее вернуться к своим домашним трапезам. Постоянное посещение общепитовских столовых воспринималось как признак неустроенности, неприкаянности, бездомности, социального неблагополучия.


Л. И. Кабанова

(ПетрГУ)


^ ОБРАЗЫ ИЗМЕНЧИВОГО МИРА

Субъективное и объективное в сознании человека отражают другу друга, создавая неповторимое взамопроникновение «своего» и «чужого».

1. Мирное течение жизни. Японская гравюра: Изображения красавиц, известных куртизанок, танцевальные и драматические сюжеты, актеры в костюмах и масках, нравы и обычаи; экзотические животные, утонченная простота пейзажа. Птицы, цветы и рыбы в жанре укие-э, что означает — «образы изменчивого мира». Они проступают сквозь мягкую градацию цветовых оттенков: светло-фиолетовый с синим и серым, различные оттенки индиго, размытый розовый и зеленый. Мельчайшая проработка деталей. Выражение глаз и пластика тела передают движения души. Красавица, рассматривающая себя в зеркало, красавица, готовящая чай; девушки, скрывающиеся в тени цветущей сакуры, женщины, раскрашивающие веера, красавицы на озере, прогулка в снежный день, женщина, смотрящая вдаль… Простота и роскошь, поэтичность и чувство гармонии. Гравюры, исполненные в разных стилях и жанрах, имеют нечто общее. Они повествуют о скоротечности бытия и о ценности каждого мига. Изобилие театральных сцен и загримированные лица актеров напоминают о призрачной реальности. Она не вмещается, в какую бы то ни было, вдаль уходящую перспективу, имеющую смысл разве что для европейского сознания. Японская гравюра возвращает к древнегреческому понятию красоты, где красота — это «чистая бесполезность», которая все же высоко ценится человеком ввиду наличия в ней чего-то самоценного, что существует не ради другого, но ради самого себя. Она самим существованием своим радует и удовлетворяет душу, которая на красоте успокаивается.

2. Тяжесть бытия. Грань бытия. Тупик, навязчивое чувство сжатой внутри пружины. Хаотическое повиновение силе, превышающей устремления. Сколь ни соблазнительно понимание сути вещей: поверхности, изгибы, движения, напряжения, — любой придорожный камень менее уязвим. Двигаться, не подчиняясь стихии. Верный способ почувствовать лезвие грани. Человек, по имени Жан Кокто. Философ, писатель, драматург, актер, режиссер, знаток и любитель всего русского: искусства, балета, театра. Одинокий, несчастный, страдающий от опиумной передозировки. Употребляет опиум, чтобы спастись от физической боли. Опиум, как живое вещество, которое не любит, когда его бросают. Навязчивое чувство боли: «Я истязал себя. Испытывал себя. Поносил себя. Я чахнул от самонеприятия. Я сохранил от себя один лишь пепел. <…> Я пребывал в поисках, верил, что вот уже себя распознал, вновь терял из виду, мчался в погоне за собой, и, уже теряя дыхание, обретал себя»1. Жизнь в постоянном поиске себя, символичной стороной которого выступает банальная неустроенность. Нет своего дома, своего пристанища, своего угла, — теплого и уютного, который нужен для того, чтобы работать, чтобы продолжать писать. В чужих вонючих стенах Кокто страдает от крапивной лихорадки, нервной болезни, которая отнимает силы и заставляет сидеть взаперти, в «надежде на невозможное». Поиск своих стен, вроде поиска своего слова. Артерия жизни. Спазм, не позволяющий писать, создавать текст, словно маниакальный приступ. «На кончике моего пера мало слов»2. Мысль более стремительна, она убегает всякий раз, если не хватает броска захватить ее. Слово — нищенка, мечтающая о роскоши мысли. Иллюзия, что слово пишется для кого-то, оно — для себя, о себе. Страстное желание оставить слово. Протест хрупкости плоти, уязвимости желаний. Да хотя бы слабую линию, невнятный изгиб, тонкий росчерк, словно на японской гравюре с незамысловатым сюжетом. Мы все больные, замечает Кокто, — умеем читать только те книги, в которых описывается наша болезнь. Невозможность соучастия, простого человеческого чувства, разрушающего холод цинковых поверхностей. Стихотворение «Крыши». Апофеоз одиночества. В конечном счете, все приходит в порядок, кроме тяжести бытия. Европейское сознание в действии.

^ Всегда в моем окне видны, друг другу вторя,

Десятки серых крыш, их очерк угловат.

Не вижу синевы, когда приходят зори,

Не вижу, как кровав по вечерам закат.

Все крыши за окном, и дальний гул, как призрак

Трамваев, и дома, куда ни поглядишь,

А осенью ее неотвратимый признак:

Гонимый ветром лист на скользком цинке крыш.

О этот серый цинк, однообразный, гладкий!

А если вдруг судьба и улыбнется нам,

^ И бледный луч скользнет по стеклам, без оглядки, -

То будет он трубой разрезан пополам!

3. Крюатический театр. Театр Арто призван был служить великой цели. Он должен был стать механизмом очищения от чувства тяжести бытия. Через усилие мысли. Через постижение метафизической идеи. Но как ее постичь, если выпал жребий жить в мире, в котором идея метафизики утратила свое значение. Современные философы отмечают, что состояние современного западного духа проникнуто неприятием метафизики, в отличие от восточной метафизической ориентации. Нам ближе и понятнее разломы, деформации, кризисы. Жизнь в мире «здравого смысла». Немножко утилитаризма, немножко позитивизма и еще щепоточку уверенности в своем светлом будущем. Картина готова. Художник устал или давно уже умер. Мысль подменяется подобием мысли. Автоматизм мышления вторит автоматизированному и технотизированному ритму современного мира. Язык теряет вес. Слово ничего не выражает. Пустота. Тотальная опустошенность. Найдется ли смельчак, способный усомниться в ценности такого полотна?

Арто — современный французский романтик. Болен болезнью времени. Обличает жестко и жестоко. Сопереживает миру. В своем патологическом переживании порождает идею крюатического театра. Жестокость — ключевое понятие эпохи, дух времени. Что-то должно нарушить спокойное неведение, заставить мысль вернуться к своим истокам. Намеревается «искать метафизику»3 на пыльной театральной площадке. Метафизика языка, жеста, музыки, декорации, — возможно ли такое? Обнаружение в мире того, что сокрыто, а в языке того, что обычно язык не выражает. Как еще изловчиться, чтобы приблизиться к тому, что удаляется все дальше. Как поймать мысль, если одна лишь только мысль об отсутствии мысли тупо заявляет о своем праве на существование. Духовные знаки, проявляющиеся в лабиринте жестов, поз, криков, изгибов. Эти духовные знаки имеют точный смысл, чтобы сделать бессмысленным любой перевод на язык «здравого смысла». Основная идея крюатического театра — со-переживание. Мечта о возрождении принципа катарсиса. Очищение от ВСЕГО через катарсическое чувство страха. Сцены насилия и жестокости передают свой накал. Арто через рецепцию вводит метафизику в сознание. Необходимость пережить ее в своем сознании прежде, чем выйдешь из «театра». Найти в себе силы, способные восстановить порядок вещей и повысить цену человеческой жизни. Какие бы маразмы ни мучили сознание эпохи, человек должен найти в себе силы почувствовать радость бытия, оставив все свои страхи, инертность, глупость в каком-нибудь крюатическом театре, за кулисами изменчивого мира.


И. Н. Горная

(Петрозаводская консерватория)


^ «СВОИ» И «ЧУЖИЕ» ЯЗЫКИ В ФИНСКОЙ ВОКАЛЬНОЙ

музыке ХХ века


Финская камерно-вокальная музыка второй половины ХХ в. опирается на значительно более широкий круг вербальных языков, чем музыка первой половины столетия. Это связано с новым пониманием единства художественной культуры, с актуализацией исторической памяти, с признанием самых разных литературных направлений, прежде всего современных.

Известно, что шведоязычная ветвь финской вокальной музыки была магистральной не только для Сибелиуса, но и для многих других композиторов. В полиязычном вокальном творчестве Килпинена особо выделяется немецкая ветвь. В довоенной Финляндии немецкий считался важнейшим из иностранных языков. Килпинен стал единственным финским композитором, в чьем наследии имеются десятки песен на стихи немецких поэтов. Как и многие другие финские авторы, Килпинен совершенствовал композиторское мастерство в Германии и Австрии, ведь по сравнению со многими европейскими странами возраст финской профессиональной музыки был невелик.

Продолжая традиции Килпинена в интерпретации немецкой поэзии (Г. Гессе, Р. М. Рильке), Раутаваара в 50-х гг. пишет такие значительные вокальные циклы, как «Пять сонетов Орфея» и «Возлюбленные» на слова Р. М. Рильке.

Э. Раутаваара первым из композиторов Суоми (1952―1953) обратился к «Сонетам Шекспира», причем использовал не переводы (как это было, например, в двух песнях Сибелиуса из музыки к пьесе В. Шекспира «Двенадцатая ночь»), а оригинальный английский текст. В последующие годы на стихи У. Б. Йейтса, П. Б. Шелли и В. Шекспира Хейнинен создал вокальный цикл «Философия любви» (ор.19, 1968―1973).

В последней трети ХХ в. заметно меняется спектр вербальных языков. Обращение композиторов к таким европейским языкам, как английский, французский, итальянский, испанский, стало приметой финской музыки именно второй половины ХХ в. Напомним, что присутствие в финской культуре шведского и немецкого языков воспринималось как естественное явление.

Все чаще в камерно-вокальных произведениях используется латынь, издавна утвердившаяся в качестве наднационального вечного универсального языка. Помимо духовно-религиозных сочинений на латыни создаются и светские опусы. В произведении Кортекангаса «Написанное ветром и водой» для сопрано, меццо-сопрано и десяти инструментов стихи «Калевалы» и авторский стих переведены на латынь. Она сообщает поэтическому тексту некий возвышенный статус и тем самым подчеркивает его вселенское значение.

Реже всего финские композиторы прибегали к русскому языку. Это «Три лирических песни» (1982) И. Куусисто на стихи Светланы Халттунен, «Тяжелое бремя ночи» (1982) для баса и фортепиано Й. Сермиля на слова А. Кассиса и «Цыган» (1983) для баритона и фортепиано Т.-Ю. Кюллёнена на стихи А. Пушкина. Ранее русская поэзия звучала в финской музыке только в переводах. Обращение к русским подлинникам отчасти объясняется тем, что именно в 80-е гг. в Финляндии заметно возросла русскоязычная община.

Стремление к универсализму художественного мышления выражается, в частности, в соединении различных вербальных языков. Совершенно новым явлением в финской камерно-вокальной музыке последней трети ХХ в. оказывается функционирование в пределах одного произведения различных вербальных языков. Художественная концепция сочинения строится на использовании полиязычия как важного фактора выразительности. В вокальном цикле П. Хейнинена «Действительность» (1978) представлены итальянский, французский и английский языки; в дуэтном цикле Раутаваары «Календарь для двоих» (1973, 2-я ред. 1998) сочетаются шведский, финский, немецкий и английский. Особняком стоит вокальное творчество Карла Армфельта (р. 1956), написавшего ко всем своим сочинениям тексты сразу на трех языках — финском, шведском, английском.

Полиязычие обретает особое значение тогда, когда в одном поэтическом пространстве взаимодействуют лексические единицы разных языков. В произведении О. Кортекангаса «Этот миг» для сопрано, скрипки, виолончели и фортепиано (2000) финский и немецкий языки не просто сменяют друг друга на гранях частей формы, что наблюдалось в вышеупомянутых произведениях, но взаимодействуют композиционно. К концу произведения в немецкий текст инкрустируется финская стихотворная строка. Следует добавить, что в данном сочинении финские и немецкие стихи принадлежат перу одного поэта — Ласси Нумми.

Очевидно, что вербальные языки рассматриваются композиторами как своего рода тембровая краска, вплетающаяся в ткань сочинения. Данное явление особенно рельефно выражается в произведениях, написанных на языках саамов, вепсов или тверских карел, которые большинством слушателей будут восприниматься исключительно как сонористический пласт.

Живая традиция оплакивания сохранялась у финно-угорских народов вплоть до последних десятилетий ХХ в. Помимо экспедиций в Карелию финские ученые (прежде всего Пертти и Хельми Виртаранта) в 1980-е гг. организовали поездки в Тверскую область, где также проживают карелы. Именно текст плача тверских карел (мы пользуемся переводом его на финский язык, сделанным Х. Виртаранта) лег в основу сочинения Т. Туомелы «И земля только существует» (Ma se ani om, 2002). Плач по умершим родителям становится оплакиванием тяжелой женской судьбы, «пестрота» жизни сравнивается с пестрым оперением кукушки. В тексте нет строгого метрического членения на равные по количеству слогов стихотворные строки. В данном плаче нарративные элементы сведены к минимуму, уступая место сетованиям, выражению горя и скорби. Однако литературная основа сочинения Туомелы не ограничивается плачем тверских карел. Его продолжением становится скорбно-философский стих на вепсском языке1, автором которого является Раиса Лардо2. Он строится в манере плача, ведь героиня говорит о себе, что она бродит между небом и землей, что в жизни человеческой есть начало и конец. Жанр бытового обряда вырастает в реквием. При этом композитора интересовал не условный тип плача-ламенто, а подлинный крестьянский плач в его интонационном и смысловом своеобразии.

Утверждение интертекстуального пространства культуры становится одним из фундаментальных направлений творческой мысли второй половины ХХ в.


С. Н. Филимончик

(ПетрГУ)


^ ЯЗЫКОВАЯ ПОЛИТИКА В КАРЕЛИИ в 1920―1930-е гг.


В первые годы НЭПа пограничная Карелия смогла добиться определенного разграничения сфер ведения центральных и республиканских органов власти, некоторой финансовой самостоятельности. Именно этого требовали многие региональные лидеры, но встретили противодействие центрального руководства. В то же время, в отличие от многих других автономий России, в Карелии не получила развития идея создания карельской письменности, развития просвещения и образования на родном для карелов языке. Неожиданно именно вопросы языковой политики выдвинулись в центр дискуссий среди руководства Карелии.

На Всекарельском съезде представителей трудящихся карелов (июль 1920 г.) Карельский Ревком твердо заявил, что языками образования карельского населения станут русский и финский языки. В то же время делегаты съезда приняли Наказ Карельскому ревкому, в котором подтвердили необходимость вести преподавание в школах, в зависимости от желания населения, на трех языках: «на родном народном», русском или финском. В октябре 1920 г. при подписании мирного договора с Финляндией советская сторона подтвердила, что языком администрации, законодательства народного просвещения для карельского населения Архангельской и Олонецкой губерний будет «местный народный», т. е. карельский язык.

В феврале 1921 г. на I Всекарельском съезде Советов рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов был поднят вопрос о координации работы в области просвещения карелов между КТК и Тверской губернией. Интересы тверских карелов на съезде представлял председатель Толмачевского культсоюза, председатель колхоза М. Д. Шишкин ― бывший член Учредительного собрания от меньшевистской партии, резкий критик политики «военного коммунизма» в годы гражданской войны. Поддержки среди делегатов съезда он не нашел. Съезд проголосовал за то, чтобы вопрос о просвещении тверских карелов передать в Наркомнац, а просвещение олонецких карелов поручить Карполитпросвету. В резолюции по докладу отдела народного образования делегаты I Всекарельского съезда Советов записали, что «возрождение карельской грамоты является ненужным и невыполнимым делом».

В конце 1920-х гг. секретарь Карельского обкома ВКП(б) Г. Ровио невозможность создания карельского литературного языка обосновывал диалектной раздробленностью, исторической и языковой близостью к финскому языку, отсутствием материальных средств, научных трудов. Эти аргументы скорее говорили о трудностях, с которыми пришлось бы столкнуться при создании карельской письменности, нежели о невозможности письменность создать. Из восемнадцати языков финно-угорской семьи только три (финский, венгерский и эстонский) имели письменность до Октябрьской революции. Вряд ли работа по созданию эрзя-мордовской, мокша-мордовской, лугово-марийской, горно-марийской, удмуртской, коми-зырянской, коми-пермяцкой, мансийской, хантыйской письменностей была беспроблемной, ― тем не менее, она велась в послереволюционное время.

Важную роль в определении языковой политики сыграла позиция финских политэмигрантов, решительно настаивавших на обучении карелов финскому языку. После поражения рабочей революции 1918 г. в Финляндии тысячи активных ее участников вынуждены были спасаться от преследований за границей. Большинство политэмигрантов прибыли на север России. В 1926 г. финны составляли 0,9 %, в 1933 г. ― 3,2 % численности населения Карелии. Они занимали видные должности в советском, партийном, государственном аппарате, руководили крупными промышленными предприятиями, работали в области культуры и образования. Приграничная Карелия рассматривалась многими политэмигрантами как плацдарм для революционного натиска в Северную Европу. В 1929 г. руководство республики официально утвердило финский язык в качестве единственного письменного и литературного языка карельского населения. В 1932 г. уже 99,6 % школьников карельской национальности в КАССР обучались на финском языке.

В годы второй пятилетки правящая партия берет на вооружение новую идеологическую концепцию, в которой основной упор делается на национально-патриотические идеи, защиту государственных и геополитических интересов России. В этих условиях возросло давление на финское руководство республики, рассматривавшее Карелию как форпост социализма на Севере Европы. Начиная с 1933 г., главной опасностью в Карелии стал признаваться «местный национализм». На руководство Карелии обрушилась резкая критика в связи с «искажениями» в национальной политике. Возросло подозрение сталинского режима по отношению к населению, этнически родственному народам сопредельных государств. «Финское руководство» Карелии было обвинено в ориентации на Финляндию. Эмигрантов стали бездоказательно обвинять в шпионаже. Финны в массовом порядке отправлялись в отставку. Газеты пестрели разоблачительными статьями. Повсеместно начались исключения из партии и травля коммунистов-финнов. Массовые беззакония по отношению к этой части граждан цинично оправдывались сталинским руководством как необходимая мера по усилению безопасности тыла на случай грядущей войны. Во второй половине 1930-х гг. финский язык фактически оказался в школах под запретом.

В это время началась кампания по разработке карельской письменности и созданию карельского литературного языка. Возглавил эту работу авторитетнейший специалист того времени в российском финно-угроведении проф. Д. В. Бубрих. Карельский язык был в центре его научных интересов с 1928 года. В 1930 г. Д. В. Бубрих организовал первую диалектологическую экспедицию в Карелию, в ходе которой был собран богатый полевой материал. В 1931―1932 гг. были опубликованы несколько научных работ Д. В. Бубриха о диалекте тверских карелов, который он предлагал положить в основу карельского литературного языка. В августе 1937 г. в Петрозаводске состоялась республиканская лингвистическая конференция, которая высказалась за создание единого литературного языка для всего карельского населения СССР. Решения конференции поддержал Президиум ЦИК КАССР. В конце 1937 ― начале 1938 г. были утверждены алфавит единого карельского языка на основе русской графики письма и основные правила единого карельского литературного языка. В конце 1937 г. в Петрозаводске была издана грамматика карельского литературного языка, подготовленная Д. В. Бубрихом. В январе 1938 г. в Ленинграде при ЛИФЛИ проводилось расширенное заседание по вопросам карелизации, на котором обсуждались вопросы создания единого литературного языка для карелов Тверских и Карельской республики. Основной доклад на заседании сделал проф. Д. В. Бубрих, но обсуждения доклада не состоялось. Д. В. Бубрих был арестован. Полностью реабилитированный, он вернулся в науку лишь через два года.

В 1937 г. в Карелии началось лихорадочное внедрение единого карельского языка, сопровождавшееся политической трескотней и шумихой. Уже осенью 1937 ― зимой 1938 гг. на карельский язык было переведено преподавание в первых―третьих классах школ карельских районов республики. На практике довольно скоро обнаружилось несовершенство грамматики, отсутствие единой терминологии, нехватка специалистов и другие, совершенно естественные в столь трудном деле проблемы. Их решение требовало многолетней вдумчивой работы интеллигенции, финансовой и материальной поддержки государства. Однако работа по созданию карельской письменности была брошена на полпути по политическим мотивам.

В дни советско-финляндской войны планы революционизировать Финляндию вновь кружили головы кремлевских лидеров. В условиях, когда в Европе уже шла война, Сталин рассчитывал, что ему удастся использовать ослабление столкнувшихся в смертельной схватке западных стран для того, чтобы расширить коммунистическое влияние в Европе. В этих условиях была создана К-ФССР, и финский язык вновь стал широко использоваться в образовании и культуре.


С. П. Морозова

(ПетрГУ)





оставить комментарий
страница6/8
Дата09.09.2011
Размер1,17 Mb.
ТипДокументы, Образовательные материалы
Добавить документ в свой блог или на сайт

страницы: 1   2   3   4   5   6   7   8
Ваша оценка этого документа будет первой.
Ваша оценка:
Разместите кнопку на своём сайте или блоге:
rudocs.exdat.com

Загрузка...
База данных защищена авторским правом ©exdat 2000-2017
При копировании материала укажите ссылку
обратиться к администрации
Анализ
Справочники
Сценарии
Рефераты
Курсовые работы
Авторефераты
Программы
Методички
Документы
Понятия

опубликовать
Документы

наверх